Три ночи с повесой

Помните, как мы вместе рыскали ночью по городу в поисках моей сбежавшей питомицы?

— Это не считается. Я вовсе не рвался вам помогать.

— Ради всего святого, Джулиан, ты же был шафером на моей свадьбе! — проворчал Эшворт. — Вспомни, Беллами, мы были друзьями! И каким бы дурацким ни был твой план, мы тебя не оставим.

— Но сначала вам придется кое-что нам объяснить, — брюзгливо заявил герцог. — Какого дьявола кому-то понадобилось вас убивать?

Джулиан колебался, гадая, говорить или нет. Может ли он считать их друзьями? Он перевел взгляд с аристократически-надменного лица герцога на иссеченную шрамами физиономию бывшего вояки.

— Мне кое-что известно, — начал он. — Нечто такое, что не предназначалось для посторонних ушей. Я случайно узнал эту тайну — подслушал чужой разговор в кофейне, где служил мальчиком на побегушках. А моя мать была служанкой на кухне.

— А твой отец… — Эшворт осекся.

— Я никогда его не знал, — угрюмо бросил Джулиан. Конечно, он догадывался, что для его приятелей подобная новость станет настоящим шоком.

Как оказалось, он ошибался.

Герцог озадаченно нахмурился.

— Что вы имеете в виду, говоря, что вам «кое-что известно»? Что именно?

— Ну, например, о лошади, которой вы все так гордитесь. Да, об Озирисе. Знаете, почему вообще был создан этот клуб? — Отмахнувшись от Морланда, порывавшегося что-то сказать, Джулиан продолжал: — Так вот, в тот день мне стало известно, что первая скачка, в которой он победил, была договорной.

У герцога с хрустом отвалилась челюсть.

— Договорная скачка?! Неужели та самая…

— Да, та самая, в Донкастере. Он тогда был еще трехлеткой. Жокей специально придерживал его целый год, так что его привыкли считать аутсайдером, а те, кто собирался потом поставить на него, заранее взвинтили ставки. В Донкастере они составляли двенадцать к одному, а все ставили на…

— Морехода! — хлопнув себя по лбу, закончил Эшворт.

— Да, только поражены были не все. Все это придумали десять человек — все они были членами Жокейского клуба. Я собственными ушами слышал, как они обсуждали это дельце в кофейне, где служила моя мать. В то время я не знал их имен, зато хорошо запомнил голоса. Повторял про себя, чтобы не забыть.