Три ночи с повесой

Другие машинально стараются кричать — как будто это поможет. Кого-то одна мысль о моей глухоте приводит в такое смущение, что им легче просто меня не замечать. Что же до коммандера, то, уверяю, он просто недалекий и невоспитанный хам, только и всего. Но нельзя же срываться всякий раз, когда кто-то из этих безусых лейтенантиков честно пытается втянуть меня в разговор.

— Они пытались тебя обидеть.

— Ну, это уж мне решать, — отрезала Лили. — Знаешь, Джулиан, я до смерти устала от того, что ты пытаешься решать за меня.

Сначала ты вбил себе в голову, что я не в состоянии жить одна. Теперь, получается, я уже не могу ни с кем спокойно поговорить, не опасаясь, что ты сочтешь себя оскорбленным и ринешься на моего обидчика с кулаками. Знаешь, Джулиан, настоящий друг не стал бы постоянно напоминать мне о моем физическом недостатке. Он бы верил в меня и помог бы поверить, что я способна справиться со всем, как любой нормальный человек, — решительно закончила она.

Каменное лицо Джулиана мгновенно смягчилось.

— Лили, о чем ты говоришь? Конечно, я верю в тебя, но…

— Но — что? Ты не можешь сказать, что не веришь в меня, и тут же добавить «но». Либо ты доверяешь мне, либо нет, третьего не дано.

Тяжело вздохнув, Лили прошлась по комнате. Нужно взять себя в руки, приговаривала она, успокоиться. Нет ничего унизительнее, чем стать объектом всеобщей жалости, а уж жалеть себя — и вовсе последнее дело, считала она. За те годы, что она была глухой, Лили ни разу не позволила себе поддаться постыдной слабости.

Да, бывало, конечно, что она грустила или плакала — но только от сочувствия и жалости к кому-то еще, — жалеть себя она решительно отказывалась.

— Ты ничего не понимаешь, Джулиан. То, что так взбесило тебя, — это ерунда, ёна которую не стоит обращать внимания. — Как-то раз, примерно через год после того, как я оправилась после болезни и поняла, что навсегда останусь глухой, я получила письмо от тетушки Беатрис. В нем она выражала свои глубочайшие сожаления по поводу «моего несчастья», как она выразилась.

Беатрис писала, что считает своим христианским долгом объяснить, что таким образом Всевышний стремится наказать меня за какие-то мои грехи. Возможно, за то, что родилась красивой, а может, за мою гордыню. Дальше Беатрис умоляла меня смириться и теперь, когда я стала ущербной, думать в первую очередь о духовном совершенстве, а все мирское оставить в прошлой жизни.

Лили многие годы не вспоминала об этом письме.