Три женщины в городском пейзаже

– Хозяйничаете? – усмехнулась она. – Ну-ну. Молодцы. А мне кофе положен?

После кофе хозяйка чуть подобрела. Начались их с Градовым совместные воспоминания: а помнишь, а тот, а эта?

Градов, кажется, знал все и всех и с удовольствием делился сплетнями и слухами. Лена кивала, раскуривая очередную сигарету. А потом сигареты закончились, и началась всеобщая паника. Идти на станцию никому не хотелось. Туров вытащил приятеля на улицу и зашипел:

– Град, будь человеком! Сгоняй, а? Как друга прошу!

Ссылаясь на насморк, Градов отказывался.

Уютно устроившись с ногами в кресле, Лена внимательно разглядывала его. Он стушевался под ее взглядом и уже пожалел, что вытолкнул Градова. Пытался разжечь камин, чертыхался, когда сырые дрова отказывались гореть, от смущения снова варил кофе, а потом они поняли, что здорово проголодались. Открыли шпроты, которые без хлеба было есть невозможно, и, найдя пакет каменных баранок, страшно обрадовались – и как на эту роскошь не позарились мыши?

А потом они целовались, и Лена смеялась, что они отвратительно воняют шпротами, и они выбегали на улицу и терли губы снегом, а потом возвращались домой и снова до одури целовались.

О пропавшем Градове вспомнили только к вечеру.

Туров действительно испугался: а вдруг что-то случилось? Например, наехали местные и отметелили бедного Градова? И теперь он валяется где-то в сугробе, избитый, в крови, а они тут… балдеют?

Лена отмахивалась и говорила, что Градов чокнутый, и никто на него не напал, и местных в округе не водится, потому что поблизости нет деревень, а Градов – ты же понимаешь, что он с приветом? – наверняка вспомнил про какие-то дела, хотя какие у Градова могут быть в принципе дела?

– Но он же дурной, вполне мог уехать в Москву.

Но было неспокойно, и, нервно поглядывая на часы, Туров решил отправиться на поиски."

"– На станцию, туда и обратно, – сказал он ей.

И Туров порысил на станцию. Градова, по счастью, не нашел, ни здорового, ни избитого, но на платформе купил сигарет, свежего, еще теплого, хлеба и четыре плавленых сырка и даже дозвонился своим – те уже нервничали.

Обратно не шел – бежал. Хлеб спрятал под куртку, но, разумеется, тот остыл, затвердел. Ужасно хотелось отломить и сжевать еще теплую горбушку, но он постеснялся принести обгрызенный батон.