Три женских страха

И я всю линейку ждала, что она вот-вот высунет длинный язык и поймает пролетающую мимо муху. Неприязнь оказалась взаимной. Я была самой маленькой по росту, но меня посадили на последнюю парту, и оказавшаяся передо мной дылда закрыла спиной доску. Недолго думая, я ткнула ее в спину ручкой. Девчонка заорала, и около меня тут же возникла Алевтина Аркадьевна:

– Ну-ка, встань! Как твоя фамилия?

Я послушно поднялась и выговорила четко:

Лицо учительницы чуть вытянулось, лягушачий рот скривился:

– А папу твоего как зовут?

– А-а, ну тогда понятно.

Я собрала в портфель пенал, альбом и тетрадку и пошла из класса.

– Гельман, вернись на место! Вернись на свое место, я кому сказала? – неслось мне вслед, но я не обращала внимания.

Возможно, именно Алевтина Аркадьевна своей фразой о «месте» подтолкнула меня к мысли о том, что никто не будет диктовать мне, где оно, мое место, – я всегда буду выбирать сама.

Я прошлась по гулко-пустым коридорам, рассматривая здание, в котором мне предстояло провести десять лет. Ничего мне особо не понравилось, кроме большого «зеленого уголка» на втором этаже, сплошь заставленного цветами, – тетя Сара была любительницей всякого рода комнатной зелени и мне прививала это же чувство. Поэтому там, где были цветы, мне тут же становилось уютно. Именно этот цветочный рай примирил меня со школой в целом.

Я дождалась окончания урока в углу около раздевалки, именно там меня и нашел Семен.

– Ну, как первый день? – он взял мой портфель и протянул руку, за которую я тут же и уцепилась.

– Не буду я сюда ходить, – сообщила я брату, выходя из школы.

– Ну, Санька, это у нас семейное. Я в первый день вообще из класса вышел на пятой минуте.

– Я тоже, – со вздохом призналась я, и брат захохотал еще громче:

– Ну, говорю же – наследственность. Славка тоже первого сентября учительницу дурой назвал. Правда, отец с него потом шкуру спустил.

– Сема, а ты помнишь папу? – спросила я, и он чуть помрачнел:

– Совсем. Только как он мне куклу подарил – большую, с закрывающимися глазами.

Брат потрепал меня по волосам, сбив набок белый бант, и сказал:

– Ничего, Санька, через два месяца его освободят.

– Освободят? – вцепилась я в незнакомое слово и увидела, что лицо брата скривилось, как при зубной боли. – Как это?

– Вот я трепло, – вздохнул Семка. – Ладно, Сашура, ты не маленькая уже.