Трогать запрещено

Я стою в стороне, на приличном расстоянии от троицы и стараюсь слиться с белыми стенами. Только бы лишний раз не отсвечивать перед взбешенной матерью Титова. Саму же аж подбрасывает от нетерпения. Дверь в палату Дана в пяти шагах от меня.

Воровато оглядываюсь. Заламывая руки, Ирина Григорьевна стоит ко мне в пол-оборота. И если изначально она, как коршун за мышкой, следила за мной, то сейчас все ее внимание переключилось на мужчин. Сурков, под напором папиной правоты, тоже начинает сдаваться.

Юридически Ирина Григорьевна не имеет никакого права решать за сына.

Это понимаю даже девятнадцатилетняя я. И все же, может, стоит подождать официального разрешения? Буду хорошей девочкой. Плюс-минус пару минут роли не сыграют. Верно?

Сцепив ладони в кулаки прохожусь вдоль стены. Туда. Обратно.

Нет! Сыграют! Судя по накалу эмоций, мама Дана может спорить до бесконечности. Чем дальше, тем громче голос женщины разносится по коридорам. Я же, если немедленно не увижу Титова, чокнусь!

В очередной раз, когда Ирина Григорьевна Титова выкрикивает что-то вроде:

— Он мой сын, и решения принимать буду я!

Я решительно срываюсь с места.

Руки дрожат. В пару-тройку широких шагов подлетаю к палате номер «триста двадцать пять». Дергаю дверь за ручку, буквально впрыгивая в комнату, захлопывая ее за своей спиной. С губ срывается:

Но сердце тут же ухает в пятки. Замираю в пороге. Глаза лезут на лоб от увиденного.

— Ты куда собрался?! — вскрикиваю в ужасе. — Ты что творишь?!

Титов сидит на постели и под недовольный писк приборов срывает с себя датчики, явно планируя подняться.

Однако, услышав мой испуганный визг, Богдан поднимает взгляд.

В то мгновение, которое Титову надо, чтобы осмыслить, кого он перед собой видит, мое сердце чуть не глохнет от страха. А вдруг он меня не вспомнит, не узнает, не захочет видеть? Вдруг… Но вот я слышу его тяжелый вздох и тихое:

Богдан делает попытку встать с больничной койки. Я, всхлипнув, бросаюсь к нему. Шелестя бахилами, потеряв слетевший с плеч халат, обнимаю за шею, стараясь не задеть его левую руку в гипсовой лангете.

Стискиваю в своих руках!

Дан, покачнувшись от силы моего напора, смеется тихо, крепко-крепко прижимая к себе. Дышит часто и тяжело. Наконец-то! Он здесь. Рядом. Мой! Земля уходит из-под ног. Неужели эти страшные двое суток позади?! Нескончаемые, мрачные, угрюмые, убивающие своей неизвестностью сорок восемь часов отчаяния и паники! Боже!

— Живой! — шепчу, повторяя снова и снова. — Живой!

Его рука меня крепче обнимает.