Троянская тайна

Даже на устраиваемых хозяином вечеринках она пила совсем мало – не пила, а так, губы мочила, чтобы не обижать шефа, – и заставить ее хоть на минуту потерять контроль над собой никак не получалось.

Добровольский поморщился. Думать ему об этом надоело. Не о чем тут было думать, надо было либо тащить эту метелку в койку, либо выбросить ее из головы к чертовой бабушке. Это же их извечное, безотказное оружие – заставлять мужика думать о себе, хотеть себя, пока у него, бедняги, крыша не поедет. А когда он из мужика превратится в тряпку, в кобеля слюнявого, у которого все мысли только об этом деле, тогда можно брать его тепленького – тянуть из него деньги, наставлять рога с кем попало, а потом в один прекрасный день объявить: "Знаешь, у нас будет маленький.

Ты рад?" Не-е-ет, с Олегом Добровольским этот номер не пройдет! Баба – вещь одноразовая, вроде пластикового стаканчика, попользовался и бросил...

Придя к этому привычному выводу, Добровольский мысленно дал себе торжественную клятву в ближайшее время изыскать способ попользоваться прелестями Лизки Митрофановой, чтобы закрыть эту тему раз и навсегда.

Это умножит счет его побед, польстит его мужскому самолюбию, а заодно раз и навсегда собьет с соплячки спесь. Да и сам процесс, принимая во внимание Лизкину внешность, обещал быть приятным. Если она постарается и ублажит его хорошенько, по полной программе, то Олег, так и быть, подарит ей приличные сережки вместо того фуфла, которое сейчас болтается у нее в ушах. Но только после, а не до! Никаких предоплат – сначала товар, потом деньги... На том стояла и стоять будет Русская земля, как сказал, хотя и по иному поводу, князь Александр Невский в одноименном фильме.

Лизка закончила краситься, придирчиво осмотрела в зеркальце плоды своих усилий и, кажется, осталась ими довольна. Сунув зеркальце и патрончик с помадой в ящик под кассой, она посмотрела на стенные часы и прощебетала:

– Мальчики, пора открывать!

Мальчики... Будто это не она две минуты назад предлагала Олегу Добровольскому пойти и заняться онанизмом, намекая, что ему к этому не привыкать!

Добровольский сделал вид, что не услышал.

Дрын покосился на него, укоризненно покрутил башкой – дескать, что с него, дурака, возьмешь, – встал с кушетки и неторопливо направился к входной двери. Учитывая последовавшие вскоре события, этот поступок можно было расценить как акт величайшего самопожертвования во имя крепкой мужской дружбы.