Трудовыебудни. В том гробу твоя зарплата

- Рассказывайте, что у вас с договором, - хрипло заметил он, задумчиво делая глоток. Присаживайтесь, не люблю, когда у меня стоят над душой.

Я присела на соседнее кресло и  рассказала вкратце всю историю.

- Анри Лоис, которому вы так скромно решили написать,  уже занимается вашим вопросом. Не хочу вас расстраивать раньше времени, но скажу, что дело – дрянь. В этом мире вы абсолютно бесправны и беззащитны. Есть еще одна плохая новость. Вернуться обратно вы не сможете. Так, что даже не надейтесь, - отозвался хозяин, поигрывая бокалом.

- Есть еще плохие новости? – поинтересовалась я, чувствуя, что если жизнь – это зебра, то я застряла на какой-то жирной черной полосе в районе ее хвоста.

- Есть. Вы мне нравитесь, - лаконично ответил Абель, глядя на то, как в окне горят огни ночного города.

- Насколько нравлюсь? – спросила я, не понимая, радоваться или плакать.

- Ровно настолько, насколько я нравлюсь вам, - усмехнулся хозяин, - Не более. Ах да, забыл предупредить. С шести до восьми утра мне на глаза лучше не попадайтесь.

Можете попасть под горячую руку. А теперь будьте так любезны, посидеть молча.

Я сидела и молчала, глядя на сумрачный мир за окном. Обдумывать текущее положение и дальнейшие перспективы «вы мне нравитесь» почему-то не хотелось.

- Достаточно. Спасибо, - произнес Абель, снова делая глоток из бокала, - Можете идти.

- Вы всегда такой, или только по четвергам? – задала вопрос я, не вставая с кресла.

- Остроумно, - заметил хозяин, ставя бокал с кровью на стол, - Но неуместно. Моя личная  визитка.

Не рекомендую писать мне всякую чепуху. Только в случае крайней необходимости.

Он протянул мне абсолютно чистую визитку с каплей крови.

То есть, никогда. Я молча приняла ее из его рук. И мы молча посидели еще немного. Следует заметить, что сейчас я сидела на добровольных началах. Принудительные начала закончились десять минут назад. Посидев еще минут пятнадцать, я так же молча встала и вышла.

Глава десятая. Кто не спрятался, я не виноват

Если бы мне было восемнадцать или даже двадцать пять, я бы наверняка разревелась бы, устроила бы грандиозный скандал, стала бы качать права, требовать к себе повышенного внимания.

Я бы заперлась в комнате, изображая великомученицу, отказалась бы от еды, высказала бы свое «фе!» ему в лицо. Но мне уже не восемнадцать, поэтому я молча легла спать, потому, что устала, как ездовая лайка, на которой три дня без продыху бороздили снежные просторы Аляски.

Проснулась я рано утром, как ни странно, без десяти восемь.