Цепи его души

— Эрик, он ушел, — негромко произнесла я. — Тхай-Лао ушел, а я останусь здесь. Буду сидеть здесь всю ночь, за этим самым столом. Или под столом. Ты еще помнишь про агольдэра? Что, если он вернется за мной?

Я бормотала всякую чушь, только чтобы заставить его отвечать, поэтому легкий щелчок стал для меня полнейшей неожиданностью.

Фиолетовая дымка над вдетым в петлю кольцом вспыхнула и растаяла в воздухе.

Защитное заклинание? Точно такое же, как в библиотеке?

Вот сейчас мне стало по-настоящему страшно, тем не менее, я потянула крышку на себя и откинула в сторону.

Снизу плеснуло холодом, уводящая в подпол лестница оказалась очень крутой.

Я глубоко вздохнула и шагнула на первую ступеньку. Перил здесь не было, поэтому приходилось внимательно смотреть под ноги. Удивительно, но снизу пробивался свет, неяркая золотая дымка, как если бы в подполе заперли небольшое солнце.

Правда, стоило мне ступить на пол: земляной, покрытый остатками трухи и пепла, как я замерла. Холод, который здесь царил, был мертвым.

Я почувствовала, как меня затягивает в него, как выбрасывает силой проводника на грань, и краски вокруг померкли окончательно.

Эрик стоял в центре подвала, со всех сторон к нему тянулись щупальца тьмы.

Мощные, страшные, обращающие в пепел и тлен все, через что они проходили. Нетронутым здесь оставался, пожалуй, только он (окутанный облаком золотого сияния). А еще картины на стенах, картины, которых было бесчисленное множество, но на всех них была одна-единственная женщина.

Темноволосая, темноглазая, с яростным сильным взглядом.

Обнаженная и в разорванных одеждах, на коленях и в кандалах, в подземелье или запертая в магических ловушках, но несломленная.

Мне хотелось зажмуриться, как в детстве, чтобы не видеть впивающихся в ее тело веревок, ожогов укусов или следов плети на коже, вместо этого я продолжала стоять и смотреть. На лицо, переходящее с холста на холст. В глаза — страшные, сверкающие тьмой, или широко распахнутые, на губы, раскрывшиеся в беззвучном крике, приоткрытые словно в низком животном стоне или плотно сжатые, углами вниз.

На изгиб тела, когда ее оплетали цепи, или когда она сломанной игрушкой лежала на простынях, на руки, с которых срывались щупальца тьмы. Такие же, как сейчас в настоящем тянулись к Эрику.

Смотрела, не отрываясь.

Потому что написано это было яростно, отчаянно, жутко.

Потому что не могла двинуться с места, словно вросла в пол.

В ту самую минуту, когда я об этом подумала, Эрик обернулся.