Цинковые мальчики

В суде над моей книгой "Цинковые мальчики" документ вплотную, врукопашную столкнулся с массовым сознанием, тогда я еще раз поняла, что не дай Бог, если бы документы правили их современники, если бы только они одни имели на них право. Если бы тогда, тридцать-пятьдесят лет назад, они переписали "Архипеллаг ГУЛАГ", Шаламова, Гросмана... У Альберта Камю: "Правда таинственна и неуловима, и ее вечно приходится завоевывать заново". Завоевывать, разумеется, в смысле - постигать. Матери погибших в Афганистане сыновей приходили в суд с портретами своих детей, с их медалями и орденами.

Они плакали и кричали: "Люди, посмотрите, какие они молодые, какие они красивые, наши мальчики, а она пишет, что они там убивали!" А мне матери говорили: "Нам не нужна твоя правда, у нас своя правда".

И это правда, что у них своя правда.

Так что же такое документ? Насколько он во власти людей? Насколько он принадлежит людям, а насколько истории и искусству? Для меня это мучительные вопросы...

Длинен путь от реальности к ее овеществлению в слове, благодаря которому она остается в архиве человечества.

Но с самого начала надо признать, что реальности в форме настоящего времени как бы не существует. Нет настоящего, есть прошлое или будущее, или то, что Бродский назвал "настоящим продолженным временем". То есть реальность - это воспоминание. То, что было год назад, то, что было утром, или час, или даже секунду назад - это уже воспоминание о настоящем. Это уже исчезнувшая реальность, остановленная или в памяти, или в слове. Но согласитесь, что память и слово - очень несовершенные инструменты. Они хрупки, они изменчивы, они зависимы. Они - заложники времени. Между реальностью и словом еще находится свидетель. Три свидетеля одного события - это три версии... Три попытки истины...

Лидия Гинзбург, исследуя мемуары, обнаружила: чем талантливее мемуарист, тем больше он врет, то есть тем больше в них его воображения, чувств, интерпретаций, догадок. Так и мои герои, мои рассказчики талантливые заполняют время, события своим отношением к нему, они как бы творят его.

Более достоверны, скрупулезны обычные люди, но я-то ищу рассказчика, который не просто живет, а запоминает, как он живет, потому что у обыкновенных другой грех - они не слышат музыки бытия, не чувствуют потаенного течения в наших днях высшего смысла, не улавливают многоликой связи между событиями, между рациональным и иррациональным.

И потому то, что называется материальностью документа, ткется из многих голосов...