Цыганочка, ваш выход!

 – Я тебе сама рупь дам и мяса отрежу! Милая, не слушай эту ворону!

– Я ворона? Я – ворона?! – взвилась цыганка. – Да чтоб твои глаза подлые по твоему вонючему прилавку растеклись, чтоб твоё нутро вместе с твоим салом немытым стухло! Люди, посмотрите на неё!!!

Торговка и цыганка принялись ругаться на весь базар. Тётка разошлась так, что даже вылезла из-за прилавка и, уткнув кулаки в бока, принялась энергично наскакивать на цыганку. Но та лишь смеялась, открывая большие белые зубы, и отпрыгивала в сторону, дразня тётку часами в своей грязной руке.

Девчонка, отставшая от поезда, следила за схваткой испуганными, широко открытыми глазами. И, слабо вскрикнув, едва успела отскочить, когда её чуть не снесла с ног пёстрая, орущая орда цыганок, налетевших вдруг из-за угла, – молодых, босоногих, чумазых. Они ураганом пронеслись мимо оставленного без присмотра прилавка, сметя с него куски сала и солонины, дёрнули за рукав подружку в жёлтом платке, и та умчалась с ними. Через мгновение их и след простыл.

– Ах, шалавы! Ах, паскудины, ах, сучьи дочери, чтоб им лопнуть!!! – взвыла тётка, кидаясь к своему осиротевшему прилавку.

 – Ведь всё похватали, всё как есть похватали, лахудры, да чтоб им!.. – Она затрясла кулаками, не в силах придумать надлежащей кары базарным воровкам. – А всё из-за твоих часов, проклятая… Что воешь? И часы спёрли?! Тьфу, дура, говорила ж ведь я тебе!

Рыжая девчонка плакала навзрыд, обхватив голову руками. Рядом похлюпывал носом и пацан. Тётка, матерясь, ревизовала остатки своего товара, а сирот уже обступила толпа сочувствующих.

– Что ж ты, дурочка… Смотреть надо! Из рук, коль продаёшь, ничего не выпускать!

– Эти галки – они завсегда такие! Золотишко увидали – уж из рук не выпустют!

– А у тебя, сталбыть, больше ничего и нетути?.. Ох-х, грехи наши тяжкие, когда только это непотребство кончится, что дети с голоду мрут… Ну, держи вот хоть сухарика…

– Бублик на, горе луковое! Да не реви впопусту, не вернуть уж…

– Отдёрни карман, семечек насыплю! Да на вот, дай мальцу молока попить! Не плачь, не плачь, обойдётся! Через два дня опять паровоз на Москву будет, попросись!

Им насовали сухарей, картошки, кто-то сердобольный дал даже две воблы.

Девчонка, всхлипывая, поблагодарила, взяла за руку брата и неверной походкой, на ходу утирая слёзы, пошла к выходу из рядов. Ей вслед жалостливо щёлкали языками, качали головами, и только обворованная торговка всё ещё продолжала визгливо бранить всех цыган на свете и оттирать от грязи уцелевшие куски солонины.