Цыганочка, ваш выход!

Девочка… Кончилось всё. И начаться не успело, а уж кончилось. Бог с ней, молодая ещё… Только вот сердце всё болит и болит.

– Луна, говорю, ушла! Пора нам!

Он очнулся от своих мыслей, поднял голову. Бледная горбушка луны в самом деле спряталась за облаком, и тянуть уже было незачем. Беркуло встал, передёрнул плечами, сжал покрепче свою дубинку, повернулся к сыну. И сказал так, как ему самому пятнадцать лет назад говорил старший брат:

– Если что, щяворо, – свисти.

Ибриш молча кивнул, сделал шаг назад и растворился в темноте.

И в этот миг начала подниматься через сердце к горлу знакомая Беркуло горячая волна, в голову мягко ударило пьянящее, полузабытое чувство опасности. «Слава богу… – подумал он, беззвучно взлетая вслед за младшим братом на забор. – Может, удача спляшет!»

Этот дом нашла Кежа, когда табор остановился на окраине Ростова и цыганки сразу отправились осмотреться в городе. Дом привлёк Кежу своими размерами и довольно приличным видом: яблони и вишни вокруг не были спилены на дрова, наличники и двери аккуратно выкрашены, забор стоял нерассохшимся, плотным.

Попросившись во двор погадать, Кежа убедилась, что собак здесь нет, а живут во всём доме только двое стариков. Правда, толстая недоверчивая казачка-хозяйка не дала гадалке даже открыть рта и быстро вытолкала её за ворота: «Иди, иди прочь, голодранка! Ещё сопрёшь чего!»

Но Кежа так просто не сдалась и на следующий день уже сидела у забора напротив дома, опустив голову, чтоб не узнали. Когда хозяйка вышла из калитки, Кежа потихоньку пошла за ней.

Вечером она уверяла Беркуло, что старуха, отправившись на рынок, меняла там золотое кольцо на крупу, а хозяин, высокий сивобородый казак, тем же вечером забивал во дворе свинью, которая верещала на всю улицу.

«Есть там деньги, говорю тебе! – уверенно говорила Кежа. – Я это кольцо своими глазами видела! Должно быть, не последнее у неё! А если мы дожидаться будем, так они всё на рынок отнесут! Или соседи на них начальникам донесут да и заберут всех вместе с золотом!»

Кежа говорила правду: тянуть было нельзя.

Вечером, предупредив табор о том, что, может статься, ночью придётся срочно сворачиваться, братья ушли в город. Ибриш увязался с ними, и Беркуло не стал возражать, хотя горестный взгляд Кежи царапнул его по сердцу. Но Кежа промолчала. Она же была кишинёвка и всё понимала.

Во дворе царила тишина. Тяжёлая дверь оказалась, само собой, заперта, и Беркуло, достав из сапога изогнутую железную, ещё отцовскую отмычку, бесшумно начал орудовать ею.