Туркестан

– Будет сделано, ваше высокоблагородие, – заверил его унтер-офицер. Лыков шагнул к нему и положил руку на бердану.

– А дай попробовать.

Унтер и не подумал расстаться с оружием. Лыков посмотрел на Скобеева, тот на поручика.

– Дай ему, Чеботарев.

Только тогда унтер разжал пальцы. Сыщик встал в шеренгу, присмотрелся к дувану. На таком расстоянии папахи барантачей казались пятнышками. Он поднял винтовку, прицелился и нажал на спуск. Одна из папах исчезла.

Все трое: и офицеры, и унтер – скривились.

– Долго наводили! – заявил Чеботарев.

– Покажи, как надо! – обиделся Алексей.

Он вскинул винтовку и сразу шмальнул, не утруждая себя выцеливанием. Черная папаха полетела с дувала вниз…

– Чудеса… – пробормотал Лыков. Такого он еще не видел.

Скобеев довольно улыбнулся и сказал противным менторским тоном:

– В традициях туркестанских стрелковых батальонов, Алексей Николаевич, стрелять на «сверхотлично». А уж в Первом батальоне сплошь Вильгельмы Телли!

Тут прилетела пуля и упала к ногам полицмейстера.

– Ребята, жарь, – скомандовал Иван Осипович.

Ребята не заставили просить себя дважды, и вскоре все было кончено. Когда Алексей ворвался в калитку, на дворе всюду лежали мертвые разбойники. Только один сидел возле колодца, сложив руки на коленях.

– Чего это он расселся? – осерчал сыщик.

Полицмейстер пояснил:

– Когда барантачи сдаются, они садятся на землю.

И, подойдя к пленнику, поднял его за ворот.

– Это ты Мулла-Азиз, казначей шайки?

– Я, таксыр! На моих руках нет крови, я только считал деньги.

– Ай, таксыр, я все скажу! Только не убивайте меня!

Казначея отдали стрелкам, чтобы те законопатили его на батальонной гауптвахте. А Скобеев повез бывших лесопромышленников в переулок Двенадцать Тополей. Оказалось, что Ольга Феоктистовна не спит. Более того, она даже не ложилась, переживала за нового жильца и его товарищей. Вдова сразу стала осматривать раненых.

Дела Титуса оказались не так хороши, как думалось изначально. Видимо, надпиленная пуля ударила в кость одним из своих осколков.

– Контузия – вещь очень опасная, – заявил он. – Вспомните мою руку! Так, чиркнуло, а болит до сих пор. И с каждым годом все сильнее. Срочно поехали в военный госпиталь. Только пусть сначала залатают дыру в моей фуражке, а то жена перепугается…

Но до того как увезти Титуса, полицмейстер заставил Алексея показать свою рану. За это время кровью пропиталось все: сюртук, жилет, денная сорочка.