Ты для меня?

Улыбка не сползала с лица ровно до того момента, пока Герман, словно ото сна очнувшись, заметил свою поврежденную кисть, и воркующую над ней Покровскую. Нахмурившись, мужчина отнял руку. Наспех перетянув раны матерчатой салфеткой, быстрым шагом направился в сторону туалета. А когда Алина побежала за ним, оказывать непосильную помощь, Лера поняла, что такое состояние аффекта. Цепляясь за остатки разума, то и дело сметаемого всполохами лютой ревности, вырвалась из захвата друга, и ничего не объясняя, ринулась за девушкой.

Лишь ее слова сейчас в памяти пульсировали, вгоняя в еще большую агонию:

С кем бы ни был, кого бы ни тр*хал, всегда ко мне возвращается…

Всегда ко мне возвращается…

Ко мне возвращается…

Руки сжались в кулаки, и каждая мышца на теле превратилась в камень.

Почему? Чем она лучше? Не отдам!

Она не уловила тот момент, когда ее перехватили на середине пути, и притянули за талию к твердой груди. Заторможено вскинула голову, силясь сосредоточить взгляд на наглеце. Впрочем, девушка уже догадывалась, в чьих руках оказалась.

— Привет, кукленок! — Льдисто-голубые глаза светились юношеским весельем. — Эффектное появление. Впечатлен!

— Виктор Сергеевич, мне надо…я тороплюсь…

— Потанцуем? — Терехов закружил ее в танце, раньше, чем успела ответить. Сердце бешено стучало в груди. — Тише, Лера. Спокойно. Не зыркай так. Просто танец.

Она с ним. В туалете. Наедине!

— Выдохни, девочка. — Криво усмехнулся. — Твоей ярости хватит, чтобы разнести мне весь клуб. Уверяю, происшествий на своей вечеринке я не допущу.

Валерия пыталась расслабиться. Честно, пыталась. Глубже дышала, позволяя мужчине вести в танце. Но ком, стоящий в глотке, причинял вполне реальную боль. Душил! Ее наизнанку выворачивало при одной мысли, чем эти двое могут там заниматься.

— Держи лицо, кукленок, — шепнул на ухо, успокаивающе блуждая рукой по спине. — Без сцен. Теперь ты член моей корпорации. За тобой очень пристально наблюдают. Ни одна пчела не стоит твоей загубленной репутации.

Ошеломленно вперилась в Терехова затуманенным взглядом.

Лишь горькая ухмылка растянула его губы в тонкую жесткую линию.

— Да уж, эта твоя пчела…способна жалить очень и очень болезненно. Жало у нее, что надо. Не знаю, почему сразу не догадался…

— Виктор Сергеевич?

— Да, милая?

— Либо обнимите меня крепче, чтобы глупостей не наделала, — процедила сквозь зубы, — либо не мешайте!

Замерев всего на мгновение, Терехов стиснул ее столь сильно, что воздух вышибло из легких.