— Жена что должна делать? Заботиться о муже. А о больном муже — вдвойне. Идите, — и он удерживает дверь, взглядом приглашая меня войти.
Ну, не рассказывать же ему, что Давид открыто посылает меня. Зачем постороннему человеку эти подробности?
Поэтому тоже улыбаюсь в ответ и захожу в комнату.
— Давид, а что случилось? Почему ты заболел? — замечаю, что Давид открыл глаза и внимательно следит за мной. Подхожу к дивану и сажусь рядом на пол.
— Если бы ты оставила свои детские выходки, то ничего не произошло бы, — он говорит чуть слышно.
— Если бы ты перестал вести себя как… — задумываюсь, сказать или нет. Все же жалко его. Но тут на лице Давида появляется самодовольная ухмылка и тогда я решаюсь закончить фразу: — как мудак, то мне не пришлось бы вести себя как… — и не могу найти подходящего слова.
— Как бездушная стерва, — приходит мне на помощь Давид.
Я сжимаю кулаки.
— Я до ночи проторчал в воде, Василиса, — говорит уже серьезно. — А если бы я умер от переохлаждения?
— А почему не вышел? Поразил бы всех.
Ты же считаешь, что там у тебя то, от чего я должна просто в лужицу превратиться. Может, и на других бы сработало?
— Ты либо мастерски издеваешься, — Давид опять пытается приподняться, — либо и правда дурочка?
И только я пытаюсь возразить, но он продолжает уже жестче:
— Ты правда хотела бы, чтобы меня в тюрьму посадили? Тебе бы легче от этого стало? Правду скажи, Василиса. Я устал от твоих закидонов вот этих.
— Почему в тюрьму? — недоумеваю я, но спрашиваю несмело. Что-то в его голосе заставляет меня усомниться в правильности своих действий.
— Потому что это не та страна, где можно пробежаться по пляжу без трусов без последствий. Срок реальный за это.
— Ой, — я закрываю рот рукой.
— Вот тебе и «ой», — Давид опять ложится и закрывает глаза.
— Это ты все время в воде там сидел?
— Да, — открывает глаза, чтобы ответить, и снова зажмуривается.
— Ну… я не знала… Давид. Правда…
Давид начинает кашлять. Я не могу спокойно смотреть на это. Засовываю подальше все обиды и начинаю гладить его по волосам.
Мама всегда так делала, когда я болела. Это успокаивает.
Давид вдруг берет мою руку и удерживает на своих волосах. Так и лежит, закрыв глаза. Подозрительно долго молчит.
— Давид, — зову тихонько. — Все в порядке?
— Ляг со мной, — неожиданно просит он и чуть двигается, ложась на бок.
Я какое-то время сомневаюсь, ищу подвох в его просьбе. Но Давид так смотрит на меня. Ему же и правда плохо. И чувство вины у него отлично получается мне привить.
