Разворачивает, там фольга. Открывает…
Оу… Запах-то какой!
Сглатываю слюну.
В коробочке маленькие булочки-розочки. Утыканные потекшей брусникой и залитые сверху сгущенкой.
— Ешь… — повелевает мне Мила.
Ем… Вкусно!! Горячие.
— А ты чего здесь делаешь?
— А у нас утренник был… Папа потом к себе забрал. Мамы дома нет. А мне тоже дома одной нельзя… — присаживается рядом, машет ногами в валенках. — Я пакостная.
Сижу поедаю сочные крохотные булочки.
— Чего там напакостила? Рассказывай…
— Последний раз?
— Ну, давай, последний.
— Папе надо было ехать тогда на смотр.
— Парадный смотр?
— Ага…
— У нас под крышей голуби живут. Я хотела их приманить на балкон.
Поднимается с дивана и красиво вышагивает, изящно взмахивая палочкой.
— Взяла крупу, хлебушек… Насыпала. Голуби прилетели и забили весь балкон.
— Тоже мне пакость, подумаешь.
Малышкина останавливается напротив меня.
Наставляет на меня с свою волшебную палочку.
— А у папы на балконе китель висел для парада. И они его весь… о-бо-сра-ли! — удрученно и брутально выдает эта воздушная фея.
Пережеванная булка встаёт в горле. И лезет во все места, кроме положенного. Давлюсь булкой, смехом и кашлем. Из глаз брызгают слезы.
А-а-а-а!! Давясь, кашляя и хрюкая от хохота залетаю в мед кабинет. Под обескураженным взглядом коновала откашливаюсь, умываюсь и запиваю булки холодной водой из под крана.
— Ты чего ржёшь, Корниенко?! — распахивает он глаза. — Я же сказал — дышать глубоко!
— Извините, товарищ лейтенант… — не в силах перестать угорать кое-как выдавливаю из себя.
— Придурок! Иди, дыши!! Весь взвод тебя ждёт!
Задыхаясь, вываливаюсь в рекреацию. Встречаюсь взглядом с Малышкиным. Представляю его на параде в том самом нарядном кителе. Сжимаю челюсти, чтобы не ржать.
— Я не понял, Корниенко, — смотрит он на коробочку. — Ты что все мои булки слупил?!
— Так… юная барыня кормила, нам холопам сопротивляться не пристало…
— Мила!
— Мама сказала, сироток надо угощать!
— У этой «сиротки» рацион 4000 килокалорий в сутки!
— Кило….
. А может они невкусные эти ваши кило… — фырчит Мила.
Вот, даже мелочь понимает!
— Так! В кабинет! — рыкает он на нее. — Корниенко — за мной.
Заводит меня к коновалу.
Складывает руки на груди. Пока тот крепит присоски, строго смотрит мне в глаза.
— Про меня чтобы думал, понял, ущербный?.. А не про то, что обычно.
— Да я и так практически про вас, — признаюсь я.
Прибор пикает. Я стараюсь не думать о Полине. Но работает наоборот.
