Ты ошибся с первенцем, дракон!

А ситуация под кодовым названием «Дедушке плохо» вполне обыденная, привычная и легко поддается исправлению.

Смущала лишь бурная реакция дочери.

Быть может, дело в упущенном времени? Ведь меня не было дома, когда хозяина усадьбы накрыл очередной приступ. Вдруг там уже всё настолько плохо, что дальше просто некуда?

Я бросилась вглубь дома, в кабинет ученого.

— Нет! Мама! Он в столовой!

Подкорректировала курс и направление.

Дом у нас, по меркам Столицы, небольшой. Две спальни и детская на втором этаже, гостевая комната, кабинет и столовая с кухней на первом — по разные стороны от большого холла и лестницы наверх.

Имелись еще и замечательные, удобные в техническом отношении санузлы, по одному на этаж, что в свое время не могло не радовать, когда лишний раз отходить от колыбельки со спящим младенцем казалось смерти подобным.

Икарт Кеттэльбрахт, ученый с мировым именем, последний представитель славного аристократического рода и человек, некогда приютивший чужеземную бродяжку, задыхался на полу столовой между столом и окном.

Ветер раздувал занавески, обнажая кусочек голубого неба.

Лицо и шея дядюшки опухли, побагровели, пошли крупными пятнами, а из груди вырывались нехорошие хрипы.

Я упала перед ним на колени и привычно коснулась ладонью его горячей щеки. Можно было обойтись любой частью тела, но вот так, кожа к коже, было эффективнее всего.

Закатившиеся глазные яблоки Икарта сигналили, что дело совсем плохо и он почти потерял сознание. Подключаем крайние меры.

Я легла рядом со стариком и прижалась к нему всем телом. Если понадобиться, я готова была раздеться и увеличить площадь обнаженной кожи, но эта, действительно самая крайняя, мера не понадобилась.

К счастью, мир, куда меня угораздило попасть, не был еще одной версией консервативного средневековья. Обнять представителя противоположного пола, который родственник тебе лишь на бумаге, не порицается и не запрещается. Максимум, к чему приведет прикосновение к незнакомцу — недоумение и просьба не лезть в личное пространство.

Женщин не загоняли в рамки и условности, от которых взвыла бы любая феминистка, не осуждали за свободное поведение или излишне откровенное платье.

Разве что к добрачным связям относились куда строже, чем хотелось бы. Нет, они не считались чем-то ужасным. Одинокая женщина с ребенком никого не заставляла морщиться и перейти на другую сторону улицы. И в правах на наследство бастарда никто не станет ущемлять.