Ты теперь моя

— Я эти чертовы игры на всю жизнь запомню. Точнее, твое появление у арки.

— На то и был расчет, — зачем-то продолжаю говорить совсем не то, что должна.

— Тогда, я думаю, скупленное тобой добро надо сохранить.

— Зачем?

— Так мне хочется.

— Мм-м… Ну, как хочешь, — давая Роме вытереть лицо и руки, рвусь дальше, как ни пытаюсь себя придержать: — Ты голоден? У нас есть запеченный картофель. С мясом. Как ты любишь.

— Зачем вы готовите мясо?

— Я стараюсь питаться полноценно. Научилась.

Пока Саульский ужинает, мы с Богданом сидим рядом.

Почти не разговариваем, но именно так, в тишине и свете приглушенных ламп, мы впервые ощущаемся как семья.

Мне кажется, что и Рома смотрит на нас иначе. Так, что у меня в груди все переворачивается, и щеки наливаются горячим теплом. Возможно, это всего лишь последствия пережитой тоски, когда я думала, что он не приедет. Возможно, что-то гораздо серьезнее. Я не знаю. И пока не хочу ломать над этим голову.

Едва заканчиваем с уборкой в кухне, Бодя тоже требует, чтобы его покормили.

Конечно же, грудью. С прикормом у нас так и не срослось пока.

Каждый раз, когда Саульский находится рядом с нами при кормлении, я ужасно смущаюсь. Если бы он хотя бы не смотрел… Или же смотрел не так пристально… А он смотрит. Так, что у меня внутри все горит.

— Это нормально? — Рома обеспокоенно смотрит на икающего после еды Богдана.

— Скорее всего, переел. Или воздуха хватанул.

Отхожу от кровати, на которой лежит Богдан, и, тихонько выдыхая, несмело оглядываю мужа. Никаких вещей для него в моей квартире нет.

Поэтому Саульский для своего удобства может лишь расстегнуть несколько верхних пуговиц рубашки и подкатить рукава.

— Посидишь с Бодей? Хочу в душ успеть, пока ты тут. А то Момо сегодня помочь не сможет.

Рома напряженно перемещается в кресле, пододвигаясь к самому краю. Растерянно рассматривая Богдана, очевидно, слишком ответственно принимает порученное задание.

— Хорошо, — делает внушительную паузу, будто бы все еще примиряясь с происходящим. — Что мне делать, если он будет плакать?

— Возьмешь его на руки.

Серьезно, Рома… Просто попробуй.

Он ведь, конечно, никогда не признается в своих страхах. Но нужно с этим что-то делать. Пока Саульский молча сверлит меня глазами, я в очередной раз решаю ускорить процесс.

Осторожно поднимаю малыша и подхожу с ним к Роме. Он встает, и я на мгновение теряюсь от его подавляющей близости. Приходится напомнить себе, что сам Саульский пребывает из-за нас в растерянности.