Ты теперь моя

Но едва я всасываю нижнюю губу Сауля и касаюсь ее языком, его крупная грубоватая ладонь ложится мне на горло и, надавливая, заставляет отстраниться.

— Что делаешь?

Я горю. Я трясусь. Мне мало. Я хочу его целовать. И хочу, чтобы он мне отвечал.

Игнорируя вопрос, дергаюсь, чтобы возобновить поцелуй. Но Саульский не позволяет приблизиться. Удерживает на расстоянии.

Что ж ты за человек?

Ни свой, ни чужой.

Мой.

Мой же? Я ведь принадлежу ему. Я — Саульская.

— Хочу целоваться, — говорю откровенно. Голодно облизываюсь, отстраненно удивляясь тому, что во мне оказывается столько порока.

 — С кем мне целоваться? Тоже кого-нибудь из охраны приставишь?

Перемещая пальцы, Сауль с силой стискивает мой подбородок. Сжимая челюсти, прочесывает сердитым взглядом, как наждаком. Вздыхая, готовлюсь к тому, что приземлит меня, как уже бывало, одной фразой — жестокой и обидной. Но нет… Крепче впиваясь пальцами в мой подбородок, тянет на себя. Сам припечатывается к моему рту. У меня выбивает из сознания все мысли. Анализатор событий сбивается.

Я втягиваю носом воздух и призывно распахиваю для Саульского губы. Он тотчас врывает языком. И я вновь вздрагиваю от избытка непереносимого удовольствия. В груди будто костер кто разводит. Он трещит и пылает.

Пальцами ощущаю на крепком мужском затылке мелкие мурашки. Хочу улыбнуться, но у меня на это попросту нет времени.

Это же ОН… Саульский…"

"Нет, прорыва трезвых мыслей не происходит. Это чистое изумление. Сауль ни на миг не дает забыть, с кем я. Его запах, его напор, даже его руки, движения тела — все это, оказывается, уже высечено в моей памяти.

Он горячий и вкусный. Сплетаюсь с ним языками. Пытаюсь пробраться к нему в рот, как он в мой. Пускает не сразу, отражая мои мягкие натиски своим языком. Но когда впускает, Боже, я не могу сдержать стон, чувствуя всю полноту его вкуса и ощущая, как еще одна волна дрожи проходит вниз по его сильной спине.

Ему нравится. Ему нравится. Ему нравится.

Меня начинает серьезно лихорадит. Скрыть я это не могу, да и не пытаюсь.

Низ живота сводит болезненно-сладкой судорогой. Между ног становится мокро и горячо.

Ласкаю плечи Саульского руками. Судорожно выдергиваю пуговицы из петель на его рубашке. С упоением веду по голой груди ладонями. И целую. Так, как никого и никогда не целовала. С сумасшедшим голодом и смертельной жаждой. С неоправданным, хлестким и столь же безумным наслаждением.

Мой плащ падает прямо на каменный пол беседки. Платье задирается до поясницы.