Так тесно, что в какой-то миг кажется, не только резину в ней оставлю, но и собственную, блядь, кожу.
Как же в ней хорошо… Как же хорошо… Почему?
Ни с одной другой к подобному даже не приблизился. Даже сравнивать стремно. Отчего-то хочется всех разом на хрен забыть. Добрался до пика, желаю здесь остаться.
– Моя… – рублю хрипом, прежде чем успеваю подумать и остановиться.
– Да… Да, Чарушин… Да…
И глазами столько выдает, что я, мать вашу, там уже не просто теряюсь. Я там тону. Добровольно захлебываюсь и иду на дно.
Ее сердце колотится. Выбивает мне ребра. Если бы не одичалый стук моего собственного, я бы даже испугался за то, что довел Дикарку до какого-то приступа. А так, пока непонятно, чей движок в это мгновение безумнее, работаем над тем, чтобы разгонять их еще сильнее.
– Мне так хорошо, Артем… Мне с тобой так хорошо…
И моя шиза прорывает блокаду. Все демоны разом проскакивают и горланят диким хором: «Люби меня! Люби!».
Я судорожно перевожу дыхание. Лиза расширяет глаза, будто всю эту ужасающую хрень слышит.
А потом вдруг опускает веки. Кажется, что ускользает. Стискиваю ее еще крепче и вколачиваюсь свирепее.
– Смотри на меня… – требую не то агрессивно, не то отчаянно. Растаскало ведь на куски, сам себя не воспринимаю. – Смотри на меня…
Она что-то очень тихо бормочет. Какие-то мягкие звуки, я разобрать их не способен. Только имя свое кое-как улавливаю. Невообразимо сладко стонет и, трепеща ресницами, пробивает меня каким-то особенным взглядом. Сразу после начинает кончать.
И вот тогда сквозь ее тело проходят настоящие, мать вашу, судороги. Так она горит, так дрожит, так стонет, так сжимает и пульсирует вокруг моего члена – я буквально охреневаю от того чувственного шока, что при этом испытываю. Накрывает, как ни держусь. Даже темп как-то изменить не успеваю. Хорошо, что в презервативе. Потому что кончаю я совершенно неожиданно, выдернуть бы не успел. С низким перебитым стоном толкаюсь в Лизу до упора и замираю, пока тело разрывает на подъеме нереального наслаждения.
С каждым выбросом спермы всем телом вздрагиваю. И хриплю, что-то хриплю ей прямо в губы… Толку, что не целую, если и без поцелуев всю душу, на хрен, выплескиваю.
Как потом заталкивать все это обратно?
18
Разве это не любовь?
Чарушин с тяжелым вздохом опускает веки, и наш затяжной зрительный контакт обрывается. Жесткое давление его рук стремительно слабнет. Я отчетливо ощущаю, что теряю его. И мне тотчас становится холодно.
