Ты всё ещё моя (СИ)

Так долго молчит, что мне кажется, ответа не будет никогда. Слышу за шумом воды лишь срывающееся тяжелое дыхание. Улавливаю влажный плеск, когда его шатает, и мы оступаемся.

– Я думал, что ты сама не хотела этого ребенка… – выдыхает Чарушин практически мне в ухо. Давление его рук становится болезненным. Терплю, хотя в какой-то момент кажется, не справлюсь. – Думал, что пошла на прерывание добровольно… Думал, что ты согласилась на аборт…

– Я согласилась… Подписала! – срываюсь в новый виток истерики.

Благо Чарушин меня перекрикивает.

– Но ты ведь не понимала, что подписываешь?

И по силе эмоций, и по высоте звучания перекрывает.

– Бля-я-ядь… – стонет мучительно. – Блядь… Господи… Сейчас я хочу просто, на хрен, сдохнуть… На хрен… Боже… Как это пережить? Как?!

– Я кричал так же, как и ты. Тогда. Сразу после больницы, – выталкивает Чарушин ломающимся и крайне осипшим голосом. – Я рыдал, как пацан, Лиза. А после бухал. Неделями. Выплывал и снова срывался. Думал, не оправлюсь никогда.

– Знаешь, как я тебя тогда любил? Люто.

– Я тебя тоже! Поверь же!

Но он будто не слышит.

Продолжает гнуть свою линию:

– Знаешь, как люблю в настоящем?

– Знаешь, что я хочу сделать прямо сейчас?

Он вдруг выпускает меня из своих объятий и отворачивается. Вижу, как роняет в ладони лицо. Плечи мощно содрогаются.

Я не решаюсь приблизиться. Замираю, позволяя ему умирать.

Я просто… Я боюсь к нему прикоснуться. Боюсь сделать еще больнее. В это мгновение он выглядит так же, как я себя ощущала, когда исповедовалась и кричала.

Шагаю, наконец. Касаюсь ладонью напряженного плеча. Пытаюсь заставить обернуться, но Чарушин не поддается. Тогда я просто прижимаюсь к его спине и обнимаю руками. Его грудь с такой мощью и резкостью раздувается, что мне попросту становится больно.

– Повернись ко мне, пожалуйста… – шепчу и плачу. – Пожалуйста, Тём… Давай вместе… Тём… Чарушин мой…

Оборот, который он, в конце концов, совершает, такой крутой, что, кажется, разгромим стекла душевой.

Артем обхватывает меня руками и в какой-то момент приподнимает. Отрываюсь от кафеля. Закидываю на него ноги. Обволакиваю, как могу сильно. А он… Простонав, Чарушин, вдруг бросается покрывать быстрыми поцелуями мои плечи, шею, лицо.

– Прости меня… Прости, пожалуйста… – бомбит и задыхается.

– За все, Лиза… Есть за что! – продолжает целовать.

А я содрогаюсь. Покрываюсь с ног до головы мурашками.