Ты всё ещё моя (СИ)

И вместе с тем вдруг улыбается, в который раз потрясая своей красотой. – Знаешь, я тут недавно наткнулась на теорию о переселении душ. Там были истории про то, как дети рассказывают о жизни родителей до своего рождения… Они… Они утверждают, что видели это… И я… Тём, я пытаюсь верить в то, что нашего малыша тогда не убили… Что он еще придет к нам… Именно он, Тём! Понимаешь? Что все это время он ждет нас… Нас, понимаешь?

По швам. Блядь, просто по старым швам. Расхожусь на ошметки.

Но в глаза своей Дикарке смотрю и понимаю, что должен вытягивать.

Ее и себя. А еще… Его.

Сердце долбит и долбит, разбивая мне плоть. Травмирует, словно при физнагрузке. Чтобы сделать сильнее. Да, в этом вся суть. В чем-то смягчает, заставляет быть гибче, великодушнее и добрее. А в остальном – закаляет, закатывая чувствительные ткани в сталь.

Я все вывезу. Все. Других вариантов просто не может быть.

Делаю медленный вдох. Раздуваю парус. Тащу.

– Конечно, придет, Лиз. Именно он, – с этими словами не просто свою уверенность проталкиваю.

Натуральным образом даю обещание, как когда-то с клятвой о своей любви кричал. Сейчас тихо, но с не меньшей силой выдаю. Держу баланс. Держу. Ее глаза помогают. Транслируют эмоции, которые для меня служат самым лучшим допингом. – Не зря ведь все эти сны. Не зря, Лиз. Мы же будем рожать?

Последнее вообще без подготовки. Выдыхаю и напряженно замираю.

– Что? Мы еще даже не беременные…

– Ну так… – хмыкаю, будто бы легко. – Дело за малым. Тем более, врач говорила, три месяца после лапароскопии – лучшее время, чтобы беременеть.

У нас какой?

– Во-о-от, – тяну одобрительно. И ювелирно продавливаю созревший для самого себя неожиданно план дальше: – Скоро свадьба. Так что предлагаю завязывать с твоими таблетками и браться за дело.

В глазах Лизы вижу страх и ошеломляющую надежду.

– Думаешь? А вдруг не получится? Я боюсь… Боюсь, что не получится… Никогда…

– Конечно, получится. И очень быстро. Хочешь секрет? – обхватывая ее лицо ладонями, прижимаюсь лбом. Дождавшись, когда зрительный контакт восстановится, хрипло делюсь: – Быть батей у меня в крови.

– Боже, Артем… – и вновь смех сквозь слезы.

– Давай, не раскисай сильно… – поддерживаю ее смех, хотя сам с трудом дыхание перевожу. – Фу-у-ух…

– Я так люблю тебя… Боже, Артем… Так люблю тебя… Ты прости, но я еще поплачу… – тарабанит, всхлипывая.

– Да плачь уже, – снова смеюсь я. Нежность распирает. А кроме нее… Столько всего! – Внутри меня такое пламя разгорелось, никакими слезами не загасить.