Вроде как я задолжала разговор и благодарность, поскольку Алекс вступился за меня перед коллекторами, разошедшимися в этот раз не на шутку, но с другой стороны, в планах была короткая вылазка в магазин, незначительная, но продуманная закупка продуктов и приготовление еды собственными ручками.
Дома.
Но никак не выход в люди.
— Я хотела сама заняться готовкой, — выдаю в итоге.
Недавней встречи с двумя идиотами мне хватило за глаза и за уши. Больше общаться хоть с кем-нибудь и быть на виду и дальше не хочется. А уж Гроссо, уверена, непременно привлечет внимание и соберет на себе все взгляды окружающих.
— Интересный вариант. Надеюсь, это можно расценивать как приглашение к тебе на ужин? Или снова выгонишь? — приподнимает бровь брюнет, смотря на меня с некой укоризной.
— Можно, — сдаюсь через минуту, зависая на теплых искорках, сияющих в карих глазах. — Но в начале нужно зайти в магазин.
— Хочешь, попрошу парней, они все купят?
— Нет уж, я хочу нормальной еды. Супа, пюре, жареной курочки, а не креветок, кальмаров, улиток или маслин и сыра с плесенью, которыми ты привык себя потчевать.
— Суп? — Алекс спрашивает так недоверчиво, будто я ему полет на луну предлагаю устроить прямо с крыши нашей многоэтажки.
— Да, — не сдаюсь, уверенная в своем «хочу», — именно суп. Даже несмотря на то, что обед уже давно прошел.
— Мне нравится суп, — хмыкает в итоге мужчина и широко улыбается. — И даже пюре и жареная курочка.
— Издеваешься? — уточняю на всякий случай.
— Нисколько, — смотрит честными-пречестными глазами, подавляя мою волю и вынуждая сердце скакать галопом.
Этот мужчина действует на меня, как амфетамины и героин на наркомана, заставляет тянуться к нему, зависеть от него. И желать с каждым разом все сильнее.
— Сонечка, — голос дяди Вани, подошедшего совсем близко, вырывает из тисков наваждения и заставляет прийти в себя. — Дочка, как ты? Как Лиза?
Спрашивает, а в чуть водянистых, подернутых легкой пеленой глазах читается не просто обычный интерес, а душевное участие и искреннее сопереживание.
И я тянусь к нему по привычке, оставшейся с детства, и легко обнимаю.
— Лиза умерла, — снимаю темные очки и смотрю на старика. — Совсем недавно похоронили в Рождествено.
— Ох ты, горюшко.
Сосед поглаживает по спине, и я не отступаю в сторону, как делаю почти со всеми, избегая контакта. Он один из немногих, к кому я привыкла и спокойно выдерживаю нарушение личного пространства.
— Соболезную, милая. Лизонька-Лизонька, эх, ну надо же так.
