Тысяча сияющих солнц

Лейла слушает. Хоть бы мама когда-то подумала о живых, о дочке, о ее будущем. Ведь нельзя жить одной памятью о прошлом.

– Тот, кто принес нам злую весть, говорил, что сам командующий Ахмад Шах-Масуд присутствовал при погребении и помолился за них. Вот какие они были герои. Сам Лев Панджшера, да благословит его Господь, отдал почести погибшим.

Мама переворачивается на спину. Лейла кладет голову ей на грудь.

– Когда я слушаю тиканье часов, – хрипит мама, – то секунды складываются у меня в минуты, в часы, и я вижу, какая масса времени еще ждет меня впереди.

Долгие месяцы и годы без них. И я задыхаюсь, Лейла, будто кто-то наступил мне на сердце. Я чувствую такую слабость, что, кажется, вот-вот упаду замертво.

– Мне так хочется помочь тебе, – искренне говорит Лейла.

Как ей достучаться до мамы?

Но оказывается, мама еще что-то слышит. – Ты хорошая дочь, – вздыхает она. – А вот из меня мать никудышная.

– Но это же правда. Прости меня, милая. – Мама?

Лейла садится, не сводя глаз с матери.

В волосах у Фарибы появились седые пряди, глаза потухли, щеки ввалились, она – всегда такая пухленькая – похудела до того, что кольцо соскальзывает с пальца.

– Я хочу тебя спросить о чем-то важном. – Спрашивай.

– Ты ведь не… – начинает Лейла.

Об этом они говорили с Хасиной и так напугали друг друга, что выкинули на помойку все таблетки и спрятали под ковер у кушетки кухонные ножи и острые шампуры. Во дворе Хасина нашла веревку и засунула подальше. У Баби пропали все лезвия для бритья. Лейла рассказала ему о своих страхах, надеялась, отец успокоит ее.

Но у Баби у самого глаза вдруг сделались какие-то пустые – вот и все, чего она добилась.

– Ты ведь не… Я так боюсь за тебя, мама. – Я хотела наложить на себя руки, как только мы узнали, – шепчет мама. – Да и потом тоже, что скрывать. Только до этого не дойдет. Не волнуйся, Лейла. Я своими глазами увижу, как моя родина обретает свободу. А увижу я – увидят и мальчики. Моими глазами.

В сердце у Лейлы борются два чувства: радость, что мама не убьет себя, и огорчение, что не она удержала ее от страшного шага.

Душа у мамы – вроде пустого песчаного пляжа, на котором Лейла оставила свои следы. Но волны горя смывают их.

«Уазик» затрубил. Тарик засвистел в ответ и замахал рукой.

– Какие пушки! – воскликнул он. – Какие машины! Какая армия! И не жалко бросать такое войско против толпы крестьян с рогатками?

Военные проехали. Машина опять катила по шоссе.

– Долго еще? – спросила Лейла.

– Около часа. Если не остановят.