У ночи тысяча глаз

Теперь именно им нужно было знать время, держать ухо востро. Маятник, подобно загнанной золотой планете, ходил поблескивая взад и вперед за пленившим его стеклом. Между двумя черными стрелками оставалась тонкая щелочка. Было без двух двенадцать.

Казалось, будто на пустотелую деревянную поверхность падают капли: кап-кап-кап-кап.

Джин продолжала успокаивающе поглаживать ему виски, как рассеянная массажистка, которая массажировала так долго, что уже и забыла, сколько занимается этим, и не в состоянии остановиться.

Шон непокорно думал: «Черт побери! Ну почему ничего не происходит? Мне уже все равно, я согласен на что угодно! Почему лев не прыгнет в окно, почему по всей комнате не полетят стекла? Ну же, в эту самую минуту! Почему из тьмы, вон оттуда, не посыпятся градом пули и не убьют его, а заодно и меня? Да, даже и ее! Только бы закончилось невыносимое ожидание! Пусть же что-нибудь случится! — Он принялся беспокойно поворачивать из стороны в сторону дуло револьвера.

 — Довольно скоро мне придется стрелять, — предупредил он себя.  — Придется как пить дать. И я лишь надеюсь, что хоть будет во что стрелять, а то ведь я не выдержу и начну палить куда попало. Я уже чувствую, как мною завладевает этот зуд». — Он опустил голову, приложил ко лбу руку и удержал ее там.

Тут вспомнил, что рядом с ним находится Джин, и снова взял себя в руки, пусть всего лишь на минуту.

Было уже без одной двенадцать. Белая щелочка между стрелками стала тонюсенькой как нитка. Человек с хорошим зрением все еще мог разглядеть ее.

Близорукий увидел бы рядом две стрелки во всю их ширину. Цок-цок-цок-цок — лошади, запряженные в колесницу смерти, скакали на свой пост.

И вдруг фигура в кресле протянула к каждому из них по руке. Они уже считали, что Рид не в состоянии больше двигаться, но это, наверное, была последняя вспышка угасающего тела.

Раздался какой-то скрипучий звук, который уже не был голосом:

— Сейчас я должен попрощаться. Возьмите мою руку, сынок. Спасибо… за то, что оставались со мной до конца. Джин, дорогая, стань передо мной, поцелуй меня на прощанье.

Я не могу повернуть голову.

На мгновение теплая, живая масса ее волос скрыла от Шона мертвую кожу, обтягивавшую кости лица несчастного.

Теперь уже обе стрелки слились, одна легла точно над другой, создав впечатление, что у часов всего одна стрелка. Срок настал. На часах была смерть.

Зазвонил звоночек, даже два. Ходивший между ними молоточек бил лихорадочно, тонко, звуки слились, словно кто-то заиграл на флейте.