У ночи тысяча глаз

Что-то такое, о чем я не могу написать в донесении так, чтобы оно там и осталось, навсегда; оно все время ускользает от меня. Эта актриса и часы с бриллиантами. Та малышка, которую чуть не задавили. Эти осечки, когда Сокольски стрелял на лестнице из револьвера. Находясь этажом ниже, он даже узнал их имена, Том, какими нарекли их при крещении… — Его голос зазвучал так, будто любопытство смешалось в нем с рыданием, хотя лицо оставалось довольно мрачным. — Там что-то было, и я не хочу знать, что именно это было! Говорю вам, мне как-то не по себе.

У меня такое чувство, что я простудился, хотя никакой простуды и нет! Сейчас я отправлюсь домой к своей старушке и выпью стакан крепкого горячего пунша. — Он говорил так, словно Шон спорил с ним и пытался удержать его, но Шон молчал. — Может, поедете со мной в город? — предложил лейтенант. — Подброшу вас.

Шон бросил взгляд внутрь дома, вдоль коридора, к лестнице.

— Да нет, пожалуй, останусь здесь. Во всяком случае, этой ночью. Она ведь там одна.

— Разве с ней вообще никого нет?

— Да, но… вы понимаете, что я имею в виду.

Мы ведь вроде как прошли через все вместе, с начала до конца. Я провожу вас до машины.

Они шли по дорожке, склонив головы и глядя в землю, — так бывает с людьми, погруженными в размышления.

Макманус вдруг дал выход одной вызывающей раздражение мысли:

— Лучше бы вы вообще не приводили ко мне эту девушку! Лучше бы мне ее сроду не видеть и ничего о ней не слышать! — И, чуть погодя, добавил: — Готов спорить, вы жалеете, что пошли в ту ночь вдоль реки.

— Но ведь я должен был это сделать, — просто ответил Шон. — Я должен был пройти там, никакого другого пути у меня не было.

Макманус с любопытством посмотрел на него:

— До завтра, Том. Особенно не торопитесь, приходите, когда сможете.

Шон посмотрел вслед машине, покатившей по подъездной аллее. На повороте, когда машина выехала на общественное шоссе, задние огни крутанулись штопором и исчезли.

Тогда и он повернулся и устало потащился обратно к дому. В бледноватом звездном свете перед ним струился небольшой голубой ручеек тени.

Было прохладно, тихо, темно. Он не боялся, однако ощущал себя очень маленьким, ничего собой не представляющим. Казалось, ему нет больше нужды тревожиться из-за того, что может с ним случиться, к добру ли, к худу; отныне об этом позаботятся, от него ничего не зависит. Он испытывал странное чувство облегчения; что-то свалилось у него с плеч.

Наверху, в комнате, где под присмотром няни спала Джин, горел слабый свет.