У ночи тысяча глаз

Она отошла к двери буфетной, но, видно, не могла уже сдерживаться:

— Он улетел, мисс?

Я резким жестом указала на его стул:

— Здесь его нет, так ведь. Значит, улетел.

Снова затронув тему, она хотела уйти. Вот она, смелость малодушных — клюнул и бежать. Но я задержала ее, чтобы раз и навсегда с этим покончить.

— Эйлин, ваши домыслы и вчера мне не показались очень остроумными. А сегодня тем более. Запрещаю вам говорить об этом. Кофе, пожалуйста, и вы свободны.

— Простите, мисс, — пробормотала она и исчезла за дверью.

Ну и ну! Я покачала головой, дивясь ее настырности, и закурила сигарету.

В субботу вечером опять обедала одна. И опять это встревоженное лицо. Опущенные глаза. Красноречивое молчание.

Я отодвинула тарелку и обернулась к ней:

— Эйлин, простите, но вы действуете мне на нервы.

— Я же ничего не сказала, мисс.

Что правда, то правда — не сказала. Всего лишь «добрый вечер», когда я вошла в комнату, но каким жалким голосом!

— А зачем говорить? Достаточно того, что вы все время на меня смотрите.

— Не могу не смотреть на вас, мисс. Мне нужно видеть, куда иду и что подаю…

Мне не хотелось быть мелочной, и я решила не продолжать, хотя чувствовала себя не в своей тарелке из-за того, что мне нанесли поражение в состязании, об участии в котором даже не подозревала. Нельзя же, в конце концов, запретить людям смотреть на тебя. Нельзя запретить им думать.

Но Эйлин постоянно напоминала мне о неприятностях, мозолила глаза. Она заронила в мою душу беспокойство. Достаточно было взглянуть на нее, ощутить рядом ее присутствие, и беспокойство начинало пробуждаться.

Причем вера, убежденность не имели ко всему этому никакого отношения: раздражало уже само осознание факта.

Я встала и вышла из комнаты, не дожидаясь, когда она принесет кофе.

Я решила посоветоваться с миссис Хатчинс и пригласила ее в холл на втором этаже, где нас не могли подслушать. Она уже полтора десятка лет служила у нас экономкой. Когда мне исполнилось шестнадцать, начала называть меня «мисс», но я этому воспротивилась. В ней не было решительно ничего от профессиональной экономки, потому-то, наверное, она так хорошо справлялась со своими обязанностями.

При виде ее возникала мысль о доброй, пожилой, несколько увядшей тетушке: на шее черная выцветшая лента, говорит тихо, никогда не повышая голоса, в характере ничего тиранического, ни даже властного. Я ее почти никогда не видела, однако дом функционировал как часы — ни одна песчинка не мешала его механизму. А это уже своего рода искусство.