У штрафников не бывает могил

— Публика у нас своеобразная.

— Меня этим не испугаешь, — важно ответил Бутов, разгрызая баранью кость. — Политработа легкой не бывает. В госпитале как у раненых настроение? Крутом наступают, Белоруссию освободили, наверное, в бой все рвутся?

Язык нередко подводил меня в жизни. И сейчас, при первой встрече, я сумел ляпнуть, что думал:

— Куда раненым рваться? Они уже свое получили. У кого легкие продырявлены, кого осколками нашпиговали (я чуть не добавил, «как меня»). Без рук, без ног лежат. Этим вообще непонятно, куда рваться.

Прозвучало, конечно, грубо. Просто меня разозлила наигранная легкость вопроса. У капитана-агитатора не было ни одной нашивки о ранениях. А у большинства собравшихся по две-три, а то и по четыре. Тимарь многозначительно кашлянул и предложил налить еще по одной. Но Бутов морщил лоб, словно решая важную проблему, потом сказал:

— Значит, по мнению старшего лейтенанта Буканова, наши бойцы и командиры воевать не хотят?

— Знаешь, Борис, не надо политические проблемы за бутылкой решать, — вмешался Василь Левченко.

— У человека под ногами граната взорвалась, едва выжил. А ты к нему привязываешься.

— А, ну если так, — многозначительно протянул капитан. — От контузии не отошел, значит…

— У Славки, кроме контузии, два десятка осколков вытащили, — пробурчал Бульба. — Чего его воспитывать? Вместе воевали.

Так, немного скомканно, закончился первый день пребывания в своей роте.

Петр Петрович Фалин, старый мой дружок, командир второго взвода, выписался из госпиталя за неделю до меня.

За столом, пока компания, откровенно не поговоришь. Поболтали и обсудили дела на следующий день. Плоховато выглядел бывший пчеловод и старожил роты, получив пулю в правое легкое. Сильно похудел, сделался каким-то желтым. И в голосе его звучали обреченные нотки.

— Знаешь, ведь легкие не заживают, — не жалуясь, а просто констатируя факт, говорил он. — Воспаление постоянно идет. У меня температура ниже, чем тридцать семь и пять, никогда не опускается.

И сейчас вот…

Он сплюнул розовую слюну. По привычке полез за кисетом, потом невесело засмеялся:

— Цигарку с двенадцати лет изо рта не выпускал, среди пчел все время. А теперь врачи настрого запретили. Хочешь жить — никакого курева.

— Рано тебя выписали.

— Как и всех. Ну, полежал бы еще неделю-две, что изменилось? Да и тошно выклянчивать лишние дни. На свежем воздухе отойду помаленьку. Или фриц точку поставит.

— Брось, Петька! Война уже заканчивается.