Может, лучше сразу в пропасть?
До моих ушей донесся назидательный голос мадам Тэйра:
– А не лез бы девочку портить. Решил, что раз-два, она даром с тобой поделится? И папашу за пояс заткнешь? Она, дурочка, и поделилась бы… Да не в коня корм! Тебе ее дар, что ослу коньяк.
Я замерла, мучительно ожидая громких возражений. Но Этьен промолчал. Мое горло сжалось.
– Терпи, Тити, пройдет со временем. Не навсегда это, – буркнула бабка. – Спать ложись, все равно звездами теперь не полюбуешься. А я пойду Абели искать.
Чую, глупостей наделает."
"Этьен молчал. Молчал – потому что ответить ему было нечего. Во мне все всколыхнулось от возмущения. Я вытерла тыльной стороной руки слезы. Получается, никому-никому на свете нельзя доверять? Даже тому, кто отчаянно тебя защищал? Что же выходит – он делал это ради выгоды? Тоже хотел меня использовать? Какое ничтожество! Значит, поделом ему. И мне урок – ни за что больше не влюбляться! Буду думать только о себе, как советовала Моник.
Я решительно встала с влажной кочки и пошла обратно – незачем по кустам прятаться. Сами убегайте! Я – злая колдунья! Теперь и лекаря поцелую, и короля! Пусть сгорят ко всем чертям!
Мне навстречу семенила прабабка. За ее спиной я увидела, как Этьен опустился на землю там, где стоял, и, ссутулившись, оперся на шпагу, торчащую из земли. Я уже хотела крикнуть в его сторону что-нибудь грубое, как вдруг порыв ветра донес до меня его шепот:
– Вот и влюбляйся в ведьм, кретин…
Глава 24
Солнце едва проснулось, тронув нежно-сиреневой дымкой снежные вершины, озарив всеми оттенками розового далекий Монблан, а наша странная процессия уже пустилась в путь.
Впереди тяжелой поступью шагали головорезы мадам, выбирая дорогу. За ними тряслась я на трофейной лошади бок о бок с придремывающей на козле прабабкой. Следом ехал погруженный в невеселые раздумья Огюстен, ему тоже достался конь убитого гвардейца. Позади Малыш Кристоф вел под уздцы гнедого, на котором сидел Этьен с повязкой на пол-лица – даже легкий утренний свет заставлял его кривиться от боли.
Годфруа-младший напряженно держался за поводья и прислушивался к топоту копыт. Ему явно было не по себе. Замыкающим группу помощникам, тоже ехавшим верхом, было велено присматривать за слепым, чтобы не упал.
Я то и дело оглядывалась на Этьена. Меня одолевали смешанные чувства: редкие всплески обиды, переходящие в жгучую вину, нежность и волнение за него.
