Тот задумался, потом кивнул:
– Только мы все отсюда уйдём и в доме закроемся.
Этьен попробовал было возразить, но лекарь дрожащей рукой чуть не впился сыну в лицо, снова зашипел, и через секунду всех со двора, как потопом, смыло.
Я распахнула покосившуюся дверцу. На пороге стоял Огюстен: в руках дрын величиной с дерево, белокурые волосы взлохмачены, добротная одежда неряшливо торчит во все стороны, покрытая какими-то листиками и травинками, будто костюм лесного эльфа. Раскрасневшийся верзила расплылся в улыбке:
– Госпожа.
– Заходи, раз пришёл, – вздохнула я и впустила его.
Он зашагал, будто громадная деревянная кукла с негнущимися коленями. Отмаршировал до колодца и замер, глядя на меня с восторгом полоумного добряка.
Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Присела на пень, отодвинув ведро, и подпёрла подбородок ладонью:
– И что мне с тобой делать, Огюстен?
– Не знаю, – счастливо ответил тот. – Готов служить госпоже.
– А чего так вдруг явился?
– Госпожа велела.
– Разве?!
И вдруг вспомнилось, что и вечером при разговоре с Этьеном я припоминала Огюстена, и ночью, когда было страшно.
«Привязка», – сказал лекарь. Я же вроде её отвязала, опрокинув ему на голову ведро холодной воды. Не сработало? Ведь убежал же потом. И вдруг в голове мелькнула догадка:
– Ты пьян, Огюстен? Ты пил чего-нибудь вчера к ночи: вино, сидр или кальвадос?
– Так точно, госпожа. Четыре бутылки красного вина.
– Один столько выпил? – удивилась я.
– Так точно, госпожа.
– Перестань называть меня госпожой.
– Как скажете, госпожа.
Я закатила глаза и заметила торчащую из окна физиономию Этьена. Он широко скалился и прикрывал рот рукой, чтобы не хохотать в голос. Из окна кухни, наполовину прикрытого шторой, выглядывали Моник, Софи, Себастьен и собака. С балкончика на втором лекарь в черном балахоне делал мне какие-то знаки: похоже, предлагал выставить Огюстена вон. Мда, а я сегодня – звезда ярмарочного представления. А где Женевьева? Этой грымзе даже поглумиться надо мной неохота.
Я вздохнула.
– Огюстен, а почему ты пришёл только утром? Я, кажется, думала о тебе ночью…
– Сразу пошёл, госпожа, только упал в яму и заснул.
Как проснулся, пришёл.
У меня засосало под ложечкой от разыгравшихся угрызений совести. А он ведь мог, пьяный, и шею себе свернуть… Я была бы виновата. И говори после этого, что не ведьма.
Верзиле я велела сесть на землю и, приложив все свои немногие силы, шлепнула ему на голову чуть больше кружки колодезной воды – сколько сумела вытянуть.
