Глаза его блестели от слез, голос дрожал. Он умолял меня простить его. Я сказала, что уже простила. Но я не простила.
На свадьбе Одри я увидела братьев в черных костюмах, и моя ярость превратилась в страх, в предчувствие утраты. И я простила Шона. Простить было легко: в конце концов, приближался Конец света.
Целый месяц я жила, боясь дышать. Но ничего не случилось. Больше нападений не было. Небо не померкло, и Луна не обратилась в кровь. До нас доходили слухи о войне, но жизнь на горе не изменилась. Отец сказал, что мы должны быть бдительными, но к зиме меня больше всего занимали волнующие драмы собственной жизни.
Мне было пятнадцать, и я чувствовала это. Я чувствовала, что бегу наперегонки со временем. Мое тело менялось, наливалось, округлялось, растягивалось, набухало. Мне хотелось, чтобы все это прекратилось, но казалось, тело больше мне не принадлежит. Оно жило собственной жизнью, и ему не было дела до того, как я воспринимаю эти странные изменения, хочу ли я из ребенка превращаться в кого-то другого.
"
"Все это одновременно и возбуждало, и пугало меня. Я всегда знала, что взрослею не так, как мои братья, но никогда не задумывалась, что это значит. Теперь же я только об этом и думала. Я начала искать сигналы, которые помогли бы понять эту разницу. И находила их повсюду.
Как-то в воскресенье я помогала маме готовить жаркое на ужин. Отец стащил ботинки и ослабил галстук. Он без умолку говорил, как только мы вышли из церкви.
– Подол платья Лори на три дюйма выше колена, – говорил он. – О чем только думала эта женщина, надевая такое платье?
Мама рассеянно кивала, нарезая морковь.
Она давно привыкла к лекциям и проповедям.
– А Дженет Барни? – продолжал отец. – Если женщина надела блузку с таким глубоким вырезом, она не должна наклоняться.
Мама кивнула. Я вспомнила бирюзовую блузку Дженет. Вырез был всего на дюйм ниже ключиц, но блузка была довольно свободной. Я представила, как она наклоняется, и поняла, что обзор будет замечательным. В то же время я подумала, что в облегающей блузке Дженет могла бы наклоняться без страха, но при этом выглядела бы еще более нескромно.
Праведные женщины не носят облегающей одежды. Такая одежда для других.
Я пыталась понять, насколько же облегающей может быть одежда, и тут отец сказал:
– Дженет ждала, пока я посмотрю на нее. Она хотела, чтобы я это увидел.
Мама неодобрительно щелкнула языком, а потом стала резать картошку. Эти отцовские слова я запомнила очень отчетливо, хотя напрочь забыла многие такие же.
