Он пристально смотрел на Шона, наклонившись вперед, словно приближаясь к гремучей змее.
Мама перестала плакать. Она смутилась. Тайлер уже был чужим. Он уехал так давно, что перешел в категорию людей, от которых у нас были секреты, которым не следовало показывать этого.
Если бы я могла выбирать между продолжением того кошмара и вмешательством Тайлера, я бы предпочла кошмар. Конечно, я выбрала бы кошмар.
Тайлер сошел с лестницы и подошел к брату. Лицо его покраснело, он прерывисто дышал, но удивления в его взгляде не было.
Мне показалось, Тайлер отлично знает, что делает, он уже делал это прежде, когда они были младше и еще сильнее отличались друг от друга. Тайлер наклонил голову и, не моргая, смотрел на Шона, словно говоря: «Что бы это ни было, прекрати немедленно!»
Шон начал что-то бормотать о моей одежде и о том, что я делала в городе. Тайлер махнул рукой, чтобы он замолчал."
"– Я не хочу знать, – сказал он и повернулся ко мне: – Уходи отсюда.
– Она никуда не пойдет, – повторил Шон, крутя ключи на пальце.
Тайлер кинул мне свои ключи.
– Уезжай, – скомандовал он.
Я побежала к машине Тайлера, она стояла между грузовиком Шона и курятником. Я хотела уехать немедленно, но слишком сильно надавила на газ, и шины заскрипели. Гравий полетел во все стороны. Со второй попытки все удалось. Машина попятилась и развернулась. Я вырулила на дорожку и уже готова была покатить с холма, когда на крыльце появился Тайлер. Я опустила стекло.
– Не ходи на работу, – сказал он. – Он тебя там найдет.
Когда вечером я вернулась домой, Шона не было.
Мама на кухне смешивала масла. Она ничего не сказала про утро, и я знала, что не должна ничего говорить. Я легла, но не могла заснуть очень долго. А потом я услышала звук приближающегося грузовика. Через несколько минут дверь моей спальни скрипнула. Я услышала щелчок выключателя, загорелся свет. На мою кровать кто-то сел. Я повернулась и увидела его. Он протягивал мне черную бархатную коробочку. Я не взяла, тогда он раскрыл ее и протянул мне нитку молочного жемчуга.
Шон сказал, что видит, по какому пути я иду, и это плохо. Я перестану быть собой, стану такой же, как другие девушки, фривольной себялюбицей, готовой на все, чтобы получить свое.
Я думала о своем теле, о том, как оно изменилось. Я уже не понимала, что чувствую. Иногда мне хотелось, чтобы меня заметили, чтобы мной восхищались. Но потом вспоминала о Дженет Барни и испытывала отвращение.
– Ты особенная, Тара, – сказал Шон.
Правда? Мне хотелось в это верить.
