Училка и хулиган

— Чего от тебя хлоркой воняет?

— Лучше бы накрасилась.

— А я и накрасилась.

Красноречивый взгляд без слов объяснил то, что Любимова не стала произносить вслух.

— Знаешь, что! — Вспылила я. — Это, между прочим, ультрамодный нюдовый макияж. Даже английские герцогини красятся именно так! А вот ты со своими черными стрелками и красными губищами выглядишь так, как-будто с вечера забыла умыться.

— Ладно-ладно, герцогиня, — Машка шутливо отвесила поклон. — Извольте проследовать в купальню и смыть с себя запах хлорки.

Я сердито сверкнула глазами, но спорить не стала и пошла в ванную.

Через 10 минут мы уже выходили из квартиры. Сели в подъехавшее такси и отправились в один из лучших салонов нашего города. Ранее тут бывать мне не приходилось и Любимовой пришлось несколько раз шикнуть на меня, чтобы закрыла разинутый рот и прекратила пялиться по сторонам.

— Вот деревня, — не выдержала Машка, застав меня за поглаживанием белого кожаного дивана.

Я чинно сложила руки на коленях и тут же заинтересовалась пальмой в кадке.

— Как думаешь, можно попросить отросток от пальмы?

— Ну ты вообще! — прошипела Любимова. — Сиди спокойно и жди пока позовут, ботаник.

Я вздохнула и принялась пальцами постукивать по белоснежному подлокотнику дивана, не обращая внимания на гневные взгляды подруги.

Наконец, меня пригласили в зал. Машка о чем-то переговорила со всеми мастерами и работа закипела.

Волосы покрасили в более насыщенный оттенок, немного подстригли и уложили роскошными локонами, прям как у Любимовой.

Параллельно доставал косметолог с масками и примочками. Хотел даже что-то кольнуть, но я не далась. Вот еще. Уговор уговором, но колоть себя я не позволю.

Машка терпеливо ждала, пока меня готовили к выходу в свет. Листала журналы, бесконечно хлебала кофе и болтала с мастерами.

А я уже через час, проведенный в кресле, заскучала. Через два стало совсем невмоготу, а через три я начала проклинать в душЕ свою мягкотелость и уступчивость. И Машку заодно.

Кожа головы невыносимо зудела после окрашивания и укладки горячим феном. Но бесконечно чесаться на глазах у всех было стеснительно, хотя руки так и тянулись к шевелюре. И только просьбы мастера не портить красоту останавливали попытки от души почухаться.