Это не по Сибири от ОМОНа бегать, с иранскими ребятами не поиграешь в кошки-мышки, у них патронов много, стрелять научились… На городском базаре он, как всегда, сделал сначала разведочный маршрут, заметил торгующего резидента и стал делать хозяйственные покупки. Сторговал половину только что зарезанного барашка, круг сыра, говяжью печенку, взвалил все на законную жену и пошел искать свинину, которую изредка и тайно продавали потомки некрасовских казаков, живущих в Турции еще с Булавинского восстания. Валя-Лариса, как и положено, шла позади и в рабской покорности несла свою ношу — куда иголка, туда и нитка.
Обычно краем глаза он посматривал за ней, чтобы далеко не отстала в сутолоке, не потерялась на восточном крикливом базаре, и если отставала, то Саня останавливался и делал вид, что разглядывает товар. В этот же раз через головы народа он заметил круг, в котором плясали какие-то горцы в бешметах, увлекся, зачесались ноги — и забыл о жене. А когда оглянулся, ее уже не было."
"Ходить белой женщине по Турции, особенно по ее окраинным землям, было небезопасно; говорили, что их попросту воруют и увозят в горы как наложниц.
Это было не совсем плохо — потерять свой «хвост» и хоть раз ощутить себя свободным, может, даже поплясать с горцами. А если ее какой-нибудь дурак похитил, так и вовсе можно сорваться с привязи и пожить в одиночестве хотя бы последние недели до «дембеля»: донесения приходилось писать и шифровать в туалете!.. Но что-то екнуло в душе, жалость смешалась с неудовольствием, и Саня повернул назад.
Жену он выводил «на люди» в черных одеждах и чадре, из-под которой виднелись одни глаза, и лишь по зеленому кошачьему блеску можно было признать в ней белую женщину — вряд ли кто разглядит в толчее и вряд ли кто украдет. Значит, что-то случилось!..
Дважды он пробежал по тем местам, где в последний раз видел ее и где потерял, и лишь на третий нашел. Валя-Лариса полулежала на циновке возле грязной, обшарпанной стены дома, подложив под голову ковровые переметные сумы с покупками.
Над нею хлопотала старая турчанка, давала пить, прыскала в лицо и что-то тараторила на своем языке. Снятой с головы чадрой был подпоясан низ живота, а развившийся жгут тяжелых каштановых волос лежал на мостовой. Бескровные губы, вдруг запавшие щеки, приоткрытый рот, ловящий знойный воздух…
Но в ее глазах он в первый раз увидел промелькнувшую радость.
— Спасибо, — по-турецки сказала она старухе, указала на Саню.
