Удар «Молнии»

Вопросы есть?

По своему душевному состоянию Головерову бы следовало выполнить этот, пусть и неполномочный, приказ и немедленно уйти из Приднестровья, однако вместе с острым чувством безвозвратой утраты обострилась до предела ранимость — будто кожу содрали! Разговаривать в этот период он способен был лишь с благородным, всепонимающем Князем Тучковым. Вид и тон Миротворца показались ему унизительными — так с «зайцами» деда Мазая никто себе не позволял разговаривать…

— У меня есть кому приказывать, — довольно сдержанно сказал Глеб.

 — Группа «Щит» вам не подчиняется и выполняет самостоятельную задачу. Так что позвольте откланяться.

Миротворец медленно взбагровел, стиснул тонкие губы. Было полное ощущение, что сейчас взорвется, начнет орать, но выдержки ему было не занимать

— Мне подчиняются все части, находящиеся в республике, — тихим, не терпящим возражения басом пророкотал Миротворец — Без всякого исключения.

Он действительно в то время стал полновластным хозяином Приднестровья; это была пора его расцвета, начало царствования.

Национального героя не одергивали, поскольку вместе с «румынами» крепко перепугался и сам молодой еще и не почувствовавший свою силу режим в России. Москва тогда оставалась в замешательстве и не знала, что делать с Миротворцем, проявляющим слишком много инициативы, хладнокровия и силы. Выпущенный из бутылки джинн мог вырасти в монстра, угрожающего жизни того, кто его выпустил, поскольку он уже определил и объявил на весь мир, что режим в Молдове, сходный с режимом в России, человеконенавистнический и откровенно фашистский. А убитая перестроечным горем Россия жаждала национального героя и готова была видеть его во всякой сильной личности, хотя бы на толику достойной славы народного заступника."

"Возможно, тогда из него еще мог вырасти и народный заступник, и радетель Отечества своего, если бы хватило на это воли. Но воля стремительно оборачивалась самолюбованием, нетерпимостью, а то и примитивной спесью. И окончательно выскользнула из объятий, когда Миротворца жестко и резко одернули.

И все-таки упрямство Глеба поколебало тогда его спокойствие. Не меняя тона, он заговорил более конкретно, дескать, в гробу видел все эти элитные подразделения и спецназы, от которых нет толку, слишком много им оказывается внимания, как породистым лошадям, изнеженным в золотых конюшнях и годным только для выставок по экстерьеру.

— Ухожу, чтобы остаться, — ответил на это Головеров и ушел.