Угрюмый герой

Не обращая больше внимания на начавшую издавать удивленные звуки орчанку, я поскидывал с себя одежду, начав остервенело растираться свежим снегом. Шмотки останутся здесь, на подлетающем всё ближе «Солнышке» у меня уже образовался запас обмятой одежды в упаковке, препятствующей незабываемому запаху Корнфлогга замарать новые вещи. Ну и бабуле на старости лет не помешает мужской стриптиз в одну гномью силу… причем откровенный, так как драю я себя снегом везде!

Холодно, блин… зато свежо!

А вот и «Солнышко». Дирижабль, которому снова всё подкрутили и затянули, что могло быть подкручено и затянуто, заходил на крюк, чтобы пройти на малой скорости над моей головой с выпущенным веревочным трапом.

Когда я поднимусь, то он вновь сядет на «хвост» идущему мимо поезду. Наша с Стеллой задача — сопровождать поезд, неусыпно следя за последним вагоном. Это будет несложно, так как сам вагон грузовой и наглухо запаянный.

— Всё, бабуля, полетели мы, — совершенно голый, лишь с ремнями снятых кобур в руках, я протянул руку к орчанке, — Даешь эту фигню для внучки или себе оставишь?

— Держи, — мне в руки упала солидная тяжесть наглухо кастрированного канделябра, — И еще вот, письмо.

Для нее.

— А теперь мне со всей этой херней надо залезть…, - проворчал я, примериваясь свободной рукой к приближающемуся трапу, — Ладно, бывай, старая. Я сделаю то, что обещал. Или сдохну. А чего не обещал, не сделаю. Давай сломаем эту больную страну.

— Прощай, кид. Мне жаль, что даже выплата Долга не сделала тебя более снисходительным…, - вздохнула бабка, глядя, как я зажимаю в зубах её письмо.

— Пофла фы! — пробубнил я, улетая от орчанки, снега, вони и самого этого гадкого города. Так и буду я левому персонажу сообщать, что у меня уже есть о ком заботиться и к кому возвращаться.

В дирижабле меня встречали большими глазами и раскрытым ротиком. Жаль, не объятьями, пришлось сунуть девушке в руки волшебную канделябру, изрядно поднасравшую мне с подъёмом, а затем выслушать пронзительно-паническое «Почему ты голый?!».

Ответив, что мы с бабулей вспоминали молодость на снегу, я ввёл полугоблиншу в ступор, а затем, положив письмо старшей родственницы в её полуоткрытый ротик, поностальгировал, использовав челюсти девушки как светлой памяти компостер, которым в советские времена граждане сами пробивали свои билетики. Дождавшись приглушенного вопля, я утешительно похлопал багровую от смущения и возмущения Стеллу по левой ягодице и пошёл в каюту одеваться.