История с песком и самородками оставалась темной. Самого Лбова постарались побыстрее повесить. Судьи не стали копаться в его мутном прошлом, а казнили за убийство стражника. В том числе обошли молчанием и спрятанную казну атамана.
Начальник Вятской тюрьмы Смирнов сумел разговорить важного арестанта. Тот надиктовал ему целую исповедь – и ни слова не сказал о деньгах.
Двум подельникам Лбова на допросах в жандармском управлении задали вопрос про лесной клад. Близкий к Длинному рабочий ППЗ Василий Семов ответил, что клад есть, и очень большой, но местонахождение его знает один лишь атаман.
Семова повесили в 1908 году. Второй человек в отряде, Михаил Гресь, он же Гром, тоже подтвердил наличие бандитской кассы. Но выдавать ее отказался. Алексей Николаевич заметил странную вещь: показания обоих допрашиваемых как будто вписали позже. Их слова помещались внизу страницы, и цвет чернил немного отличался. Сыщик опять почувствовал какой-то подвох. Но не могли же голубые мундиры подделать протоколы!
Третьим, кто упомянул казну, был Дмитрий Худорожков.
Он возглавлял ту группу боевиков, которая отделилась от Лбова после ограбления золото-платиновых приисков. Атаман отказался делиться, ребята обиделись и пошли разбойничать самостоятельно. Их быстро взяли, Худорожков тут же выдал всех. На допросе бандит сказал: казна имеется, денег там куры не клюют, а Шурка Длинный никого к ней не допускает.
Взять бы его сейчас и передопросить, подумал Алексей Николаевич. Но это было невозможно. В деле имелась справка, что Худорожкова застрелили в Мотовилихе 2 сентября 1907 года за предательство.
Особенно загадочной выглядела смерть Греся. Он получил пятнадцать лет каторги – обвинение проявило удивительный гуманизм. Уж крови на питерце было немерено… Для отбытия наказания его этапировали в Нижнюю Туру, в Николаевские арестантские роты. Тут начались странности. Во-первых, губернатор Болотов не стал дожидаться конвойной команды, а приказал отослать боевика в Нижнюю Туру немедленно. Почему такая спешка? Во-вторых, для охраны арестанта назначили помощника пристава пермской полиции и шесть ингушей.
В-третьих, они сели не в арестантский вагон, где конвой отделен решеткой, а в общий. Который выбил у железной дороги все тот же губернатор. В-четвертых, в пути с опаснейшего преступника почему-то сняли ручные кандалы. И в‐пятых, пристав с расстегнутой кобурой сел рядом с Гресем. Чудеса, да и только…
Гром ехал в тюрьму не один, а с попутчиком – подследственным Смеховым.
