Лена испытывала некоторую неловкость, что она не вызывается помогать, но ни за что на свете не отказалась бы от возможности услышать отчет Горелова о его поездке в Рыбинск, а потому просто составила тарелки к раковине в кухне, адресовала Павле извиняющуюся улыбку и присоединилась к мужу и Горелову в кабинете Эдуарда Киреева.
Бекетов пока не приехал, но сидеть в молчании было глупо.
– Давайте я пока расскажу о той части наших с мамой изысканий, которые касаются ценностей, что ищет злоумышленник, – предложил Вадим. – Эта часть, особенно в историческом плане, вряд ли так уж интересна следователю, которому нужно раскрыть убийство.
Он начал свой рассказ о генерале Токменеве, ценителе дорогостоящей посуды, коллекция которой была удостоена того, чтобы в начале двадцатого века появиться на страницах журнала «Старые годы».
– Сервизы? – удивленно воскликнула Лена. – Не живопись, не драгоценные камни, не золото?
– Столовое серебро, – уточнил Вадим Горелов. – Со слов моей матушки, но она в таких вещах не ошибается.
Она заказала электронные копии нужного ей номера журнала в архиве Ленинской библиотеки, чтобы мы имели хотя бы примерное описание того, о чем идет речь. Но я не стал дожидаться. Приехал, чтобы завтра быть рядом с Ниной.
– Да, описание было бы нелишним, потому что с подобными вещами я никогда не сталкивался, – признал Дорошин. – Мой конек иконы и живопись. В столовом серебре я ничего не понимаю. И Эдик, как мне кажется, тоже не понимал.
Со столовым серебром и ничего не понимающим в нем Эдиком было связано что-то важное, но Лена не могла вспомнить, что именно.
– Вадим, а в усадьбе, которую вы купили, то есть в обеих усадьбах, вы не находили ничего подобного? – уточнила она.
Бизнесмен отрицательно покачал головой.
– Токменевку в 1918 году сожгли дотла. Купив ее, я сносил руины и выстраивал дом заново. Нет, в нем ничего не было. Совсем. Что касается комплекса в Рыбинске, то там здание сохранилось в первозданном виде, я его просто отреставрировал, но ничего ценного ни в особняке, ни во флигелях мы не нашли.
Только портрет кисти Никанорова в подсобке в куче строительного мусора. И еще второй портрет, неизвестного мне мужчины, изрезанный ножом. Но об этом я уже рассказывал.
– Если Петр Токменев был одержим идеей вернуть свое наследство, украденное разорившимся дядюшкой, то почему не забрал из особняка свой же портрет? – задумчиво задала вопрос Лена.
– Это как раз понятно, – объяснил ей муж. – В его глазах портрет никакой ценностью не обладал.
