— От мамки убежала. Совсем. Она меня била… Вчера била. И сегодня снова. Так сильно!.. Я плакала, кричала, мне даже плохо стало. Но я ничего-ничего не сказала! Она и тебя обзывала. И меня… Всякими словами гадкими. А я только кричала и плакала.
Он слушал, пораженный, и лишь дрожащей ладонью проводил по спутанным волосюшкам и вздрагивающим плечикам малышки.
— Как же ты из дому ушла?
— Она в туалет села, а я тихонько пальто надела, сапоги взяла, чтобы не топать и быстро дверь открыла. Она не успела выскочить.
Я аж на улице обулась.
— Боже! Да ты голая совсем! — На Наташе под пальто была только маечка и тоненькие колготки. — Ты же простудилась, наверное! Вон — горячая вся!
— Я бежала бегом. Всю дорогу бежала…
И вдруг плотина, державшая поток обиды, горя и слез рухнула. Наташа заплакала громко. По-детски, навзрыд. Боясь истерики, Игорь Сергеевич накапал внучке валерианки, и она послушно, стуча зубами о стекло, осушила стакан. Он не думал о погоне, о дочери, о законе, который на ее стороне… Ни о чем не думал Игорь Свешников, кроме того, что девочка может простыть, заболеть.
Ведь на улице ниже двадцати градусов. Он набрал ванну, раздел внучку и ужаснулся: на спине, попке, ляжках, даже на руках, которыми, видимо, прикрывалась от ударов девочка, багровели старые и совсем свежие полосы.
— Милая моя! Да что же это такое! Чем же она тебя била?
— Вчера ремнем, а сегодня проволокой какой-то… — Ната проговорила это тихо, словно стыдясь, а мужчине вдруг стало плохо от вида этого избитого детского тельца, от смеси жалости и бессильной злобы на дочь.
На себя, на весь этот глупый и жестокий мир. Он присел на корточки и нежно поцеловал синяки.
— Тебе очень больно, девочка моя?
Наташа кивнула:
— Сидеть больно.
В ванну малышка опускалась очень осторожно, морщась от жгучего прикосновения горячей воды к раненой плоти, ведь кое-где виднелись запекшиеся кровяные рубцы. Но постепенно тело привыкло, и она расслабленно вытянулась, отдаваясь благодатному теплу и покою. Игорь Сергеевич смотрел на мертвенно белое, сквозь воду такое знакомое, нагое тело своей внучки-любовницы и не испытывал ни обычного возбуждения, ни похоти, ничего кроме острой жалости и стыда за прошлое.
— Ты полежи, погрейся, а я чай пока поставлю. Оля заваривала…
Она улыбнулась в ответ, не открывая глаз, и проговорила:
— Олечка хорошо заваривает. Вкусно.
— Да, с малинкой попьем.
— И с булочкой, угу? Ты сегодня булочки покупал? У тебя остались?
— Остались.
