Усадьба толстушки Астрид

Но заснуть мне не удалось – копалась в воспоминаниях Астрид, предполагала, строила логические цепочки, старалась выудить что-то насчет каэра Фэйднесса – стоит ли верить его слову, например. А вместо этого вспомнила другое.

Еще до того, как Астрид вышла замуж и уехала из Тулаха, бабушка рассказала ей историю. Мол, один из сыновей графа Тавеншельда заболел сильно, и лекари помочь не могли. Зато нашлась юная знахарка, которая выходила молодого человека, и тот поправился. А потом возьми да ляпни: женюсь на знахарке, только ее люблю.

Граф с графиней пылкость чувств не оценили – сына отослали подальше, а знахарку велели выпороть на площади, чтобы больше юношей не очаровывала.

Фиона Лорье как раз в ту пору в том городе была и порку видела. И сказала, что девчонку ей было жаль – красивая, черноволосая… глупая, раз решила так нагло пролезть в круг знати. Ведь для каэров нет ничего важнее крови, и если уж лезть к ним, то с умом – найти покровителя, таиться, помалкивать о нем, и сына родить, ведь сына каэр и признать может.

И, считай, жизнь удалась – не сама взлетишь, так в твоем сыне «правильная» кровь течь будет.

«А эта дурочка Иннис замуж захотела» — подвела итог Фиона.

Имя то же, волосы черные – Иннис, с которой я виделась сегодня, вполне может оказаться той самой Иннис, которую выпороли на площади за роман с каэром. А раз так, не одна я в этой деревне «проклятая».

***

Если, как говорит Иннис, меня и посчитали опасной в деревне, «проклятой», то вида не подали, и никто мне не докучал и вслед не плевал.

Наоборот, куда бы я ни пошла, везде со мной обходились вежливо, цокали и хмурились, упоминая Тейга, и порой даже дарили что-то: то яблоки, то платочек. Бери, дескать, Астрид – пригодится. Деревенский жрец, мужчина добродушный и полный, когда вызвал меня на разговор, то не ругал, а сочувствовал – ой, как же так, ой, беда… но ничего, главное, ешь хорошо и кутайся потеплее, а то зима скоро.

Скорее всего, спасала меня бабушка, покойная Фиона Лорье. Она ведь была вдовой, а значит, тоже «проклятой», но при этом своей проклятой, и вообще – своей.

Ее всегда вспоминали добрым словом, причем в интересной полуругательной форме: «Мужа сгноила со свету, родичей отвадила, плевать плевала на законы, каэрам хамила – хорошая женщина была». Мне было не понять этой логики, но я и без этого как-то легко и плавно влилась в жизнь Тулаха.

Когда я приехала, деревенские уже собрали пшеницу, горох, бобы, ячмень и прочий урожай, но еще не настало время для зимнего сева.