Усмешка Люцифера

Взял шахматную доску, которая лежала сверху, повертел в руках, понюхал даже. Дерево и дерево.

— Ладно, бери одни фигурки. Только тихо, не греми, — сказал он.

Он еще раз прошелся по квартире, проверяя, все ли они уцепили, не проглядели ли чего. Полки, стеллажи… Резная, в завитушках, мебель. Люстра богатая, наверняка хрусталь… Нужен им хрусталь? Не унести. А жаль.

Стены Голован деликатно обстукивал карандашом, чтобы не тревожить соседей. Стоял, прислушивался. Шел дальше.

В коридоре подсыхает темная лужа, из нее тянется в ванную широкая липкая полоса.

Там, на полу, разведя в беспомощном жесте руки, запрокинув голову через край ванны невероятным кульбитом сломанной шеи, сидит хозяин квартиры. Из дыры в темени сочится кровь по белой импортной эмали. Рядом лежит его жена в одних изодранных чулках.

Голован встал рядом над унитазом, помочился, равнодушно косясь на мертвые тела.

Можно было, конечно, обойтись без лишней суеты. Всю необходимую информацию муж выдал сразу, как только Круглый сломал ему первый палец.

Мизинец. Как только Сыч с радостной улыбкой воткнул женщину лицом в подушку и оседлал дергающееся в конвульсиях тело, словно лихой ковбой.

Но остановиться было уже нельзя, они вошли во вкус."

"«Сколько тебе было в 42-м, сука, когда твой батя за пайку хлеба скупал фамильное серебро у голодных, а? Отвечай, сука! Двенадцать? Небось шоколад жрал, пока другие дохли?..»

Да, повеселились, ничего не скажешь.

Голован вернулся в коридор, собираясь пройти дальше в спальню. И вдруг заметил широкую двустворчатую дверь, как в парадном какого-нибудь министерства… Откуда она взялась? Он ведь только что проходил здесь, обстукивал эту стену, двери никакой не было.

И быть не могло, поскольку… Ну да, за стеной должна находиться лестничная площадка.

Он мрачно уставился на темное отполированное дерево, на тусклую латунь мощной, в виде скобы из переплетенных прутьев, дверной ручки. Из гостиной раздавались приглушенные голоса подельников: Круглый объявил пики, темно как в жопе, масть не видно, скоро будем сваливать, пацаны…

Может, это встроенный шкаф какой-нибудь?

Голован взялся за ручку (холодная, как мороженая рыба), потянул на себя.

Дверь отошла тяжело, с усилием. За ней была глухая черная стена. Ну точно, шкаф, подумал он. Протянул руку, а рука неожиданно прошла сквозь черноту, словно там ничего и не было, словно сунул ее в пустой морозильник. Он отдернул руку. На ладони таял иней.

— Не понял, — пробормотал он.

Открыл дверь шире, подумал еще секунду.