Утоли мои печали

И они долго сидели за мощной деревянной столешницей, несколько раз заваривали и пили чай и снова говорили, говорили…

Так и повелось, и очень скоро обнаружилось, что Глафира Сергеевна и Марьяна сдружились, да так как-то глубоко и с любовью, как самые родные и близкие люди, практически сразу возникло между ними глубокое доверие.

Тут вот в чем дело – юмор у них совпадал. Юмор и эдакий задор душевный, ведь Глафира Сергеевна – человек удивительного душевного мужества, мудрости и тепла, обладающая глубочайшими знаниями и интеллектом.

Правда, порой может и покапризничать, как любой пожилой человек, и жестких выражений и оборотов словесных прямолинейных не гнушается, а порой может такого «шороха» навести – только держись.

Как-то, наверное, через месяц после той грозы, стало у Глафиры Сергеевны сердечко побаливать, вызвали врача, от услуг невестки Вершинина строгим тоном отказалась, аргументировав это тем, что та ей может всю правду о ее состоянии не сказать, а ей необходимо знать точно, каково ее здоровье, к тому же ей кардиолог нужен, а не терапевт.

Если Валентина Семеновна и обиделась, то виду не подала. Но доктор, которого привез Павел Петрович, оказался хорошим врачом и после проведения всех исследований назначил курс лечения, после которого пациентке явно стало лучше.

Марьяна зашла к Глафире Сергеевне, когда врач, проводивший завершающий осмотр, поднялся со стула у кровати пациентки и собирался уходить.

– Ну, что, как она? – тревожно спросила Марьяна.

– Теперь все будет хорошо, – заверил доктор.

 – Курс лечения выполнил свою задачу, не только справившись с проблемой, но и укрепил сердечко и повысил общий тонус.

– Как сказала Раневская: «Если больной очень хочет жить, то врачи бессильны», – вмешалась в их разговор Глафира Сергеевна. – Жить я пока хочу так, что можешь не волноваться, не помру.

Доктор коротко посмеялся, попрощался и вышел, а Глафира Сергеевна подозвала к себе Марьяну и, взяв ее за руку, притянула присесть на край кровати.

– Ты знаешь, – грустным, проникновенным тоном заговорила она, – Тонино Гуэрро сказал как-то: «Каждый старик умирает молодым!» И в этом истина.

Самое несправедливое в жизни и самое ужасное не в том, что мы стареем, а в том, что остаемся молодыми. Люди в подавляющем большинстве чувствуют себя изнутри молодыми, а тело стареет и предает нас. Душа молода, ей двадцать, двадцать пять лет от силы, в ней еще задора, радости, глупостей, желаний, идей и мечтаний на три жизни вперед хватит, а тело предает.