Увидеть лицо

Если найдете телефон — чудесно, тогда утром и решим вопрос с отъездом, потому что места отдыха я все же предпочитаю выбирать сама.

Марина завела руки за спину, к застежке лифчика и выразительно кивнула на дверь.

— Ты не против? Я привыкла купаться без свидетелей.

Алина молча повернулась и вышла. Уже закрывая за собой дверь и ежась от коридорного воздуха, после ванной показавшегося очень холодным, она спросила:

— Так, значит, такие халаты есть в каждой комнате?

— В каждой комнате полно одежды, и она совершенно новая, вся запакованная.

В одних комнатах только мужская, в других — только женская. Даже белье… Так что это точно не гостиница — не слышала я, чтобы в гостиницах был такой сервис. Закрывай быстрее дверь — холодно! И передай шоферу насчет вещей.

Алина закрыла дверь, вернее, почти захлопнула ее.

— Ваше высочество!.. — язвительно произнесла она, не пытаясь понизить голос, и отвернулась.

Все словно с ума посходили! Одни внизу чаи гоняют, другая, видишь ли, ванну принимает и уже комнату себе присмотрела! О том, ради чего они действительно залезли в этот дом, помнит, похоже, только Борис, остальные же уже воспринимают происходящее, как некое занятное приключение… А может, так и правильно? Может и ей вернуться к остальным, вволю поесть, понежиться в горячей ванне, выбрать себе комнату по вкусу, перед сном, может быть, посмотреть телевизор или немного почитать, а с утра поплавать в бассейне… Какая разница, чей это дом? Немного еды и тепла — что в этом ужасного? Обстоятельства обязывают.

Не умирать же от голода и сырости из-за какихто принципов? Ты живой человек, ты устала и замерзла, ты проголодалась. Тебе простительно. Тебе сейчас простительно все. Иногда полезно отступить от своих принципов, особенно для того, чтобы выжить. Тебе ведь это известно лучше, чем многим, верно? Ты ведь с пяти лет это знаешь. Тебе ведь пять было, Аля? Пять?

Ее ладонь поднялась к шее и прилипла к ней. Проклятый дом, ведь иногда она месяцами не вспоминает о том, что произошло так давно.

Но с тех пор, как она переступила порог этого дома, уродливое воспоминание то и дело поднимает голову, показывая свое обезображенное лицо. Не потому ли, что подсознательно она опасается этого дома — опасается больше, чем странного, везшего ее в никуда автобуса? Ведь в этом воспоминании худшим было не чувство вины, а тот, так и не повзрослевший детский страх. Страх почувствовать то же самое.