Я не возражала, но только здесь, с ним, одна в комнате я спать отказывалась. Не знаю, сколько раз за эту ночь он пожалел, что не отправил меня в больницу, мне он про это впоследствии не говорил, но признался, что когда я прижалась к нему, целовала и так жалобно просила не оставлять меня одну, он не выдержал и немножко потерял голову. Представляю, какой ужасный у меня тогда был вид, и только такому сердобольному человеку, как Алик, могла прийти в голову мысль заняться со мной любовью, а может, он это сделал от отчаяния.
Тем не менее это действие возымело желанный эффект – я немного успокоилась и перестала трястись и плакать. Но заснуть ему я все равно не дала до самого утра, так что ему пришлось применять свое успокаивающее средство еще два раза.
Мы все-таки немножко поспали, а когда проснулись поздним утром, у нас началась странная жизнь. Я была спокойна и послушна, но только рядом с ним. И делала только то, что говорил мне Алик. Звонили из милиции, требовали привезти меня на допрос.
Я категорически отказалась, Алик выпросил у них трехдневную отсрочку. Приезжала тетя Надя, привезла мои вещи, я к ней даже не вышла, но она не обиделась. Алик попросил тетю Надю сходить в магазин и принести нам продукты, потому что о том, чтобы я выпустила его на улицу, не могло быть и речи. Первый день мы все делали вместе. Вместе готовили еду, вместе мыли посуду. Ему надо было работать, поэтому я садилась на диване и делала вид, что читаю, а сама смотрела на него сзади.
Больше всего на свете мне хотелось стать собакой, подойти и положить голову ему на колени. На третий день я немного оживилась, решила заняться уборкой и даже смогла остаться ненадолго одна на кухне и в ванной. Вечером опять звонили из милиции, вызывали меня на утро. Я опять расплакалась и испугалась. Видя, что все его усилия привести меня в норму могут пойти прахом, Алик от отчаяния позвонил следователю Громовой. Не знаю, как уж ему удалось ее уговорить, но на следующий день оперы приехали к нам домой.
Мы уселись на кухне, я даже приготовила кофе. Один был мой знакомый, Дима, а второй постарше и посолиднее, звали его Владимир Петрович.
Они внимательно выслушали мой рассказ о той ночи на маскараде, потом старший с сомнением пожал плечами и сказал, что в крови разбившегося насмерть человека обнаружено столько наркотика, что непонятно, как он ходил и говорил.
