В объятиях убийцы

Говорила же мне Иркина мать, что не было у него никакого отца, точнее, был где-то там, но Алик его никогда не видел. Наверное, заморочили ребенку голову еще в детстве, придумали какого-то папу – полярного летчика или военного моряка, вот он и верит, что его папа геройски погиб, когда он был еще совсем маленький. Но все-таки в тридцать лет пора бы и прозреть, а впрочем, какое мне дело? А Алик уже рассказывал, что его дед по отцу был из дворянской семьи и в свое время у него было много всяких антикварных вещей, но часть мебели сожгли в блокаду, маленькие картины сменяли на еду, у отца остались только большие, на которые в то время никто не позарился, а часы стояли на шкафу, до них добраться сил ни у кого не было, так и уцелели.

«Как складно врет! – с тоской подумала я. – Хотя нет, не врет, это он все придумал и сам в это поверил. Все-таки как-то это нехорошо, неприятно слушать. И откуда он взял часы? В комиссионке купил? Они же жутко дорогие».

– Значит, эти часы у тебя недавно?

– Ну да, – Алик улыбнулся, – мне же тридцать лет было в феврале, я говорил, мы с твоей сестрой в школе вместе учились.

Ах да, я вспомнила, что сестра не знает никакого толстого Алика, вот теперь скажу фамилию, если и тогда она не вспомнит, значит, у Аньки прогрессирующий склероз.

Дождь кончился, я собралась уходить. Алик меня не удерживал.

– Еще не поздно, проводи меня только до метро, а там уж я сама.

Он опять согласился не возражая.

После ухода своей гостьи Алик вернулся домой, тщательно вымыл чашки, убрал все в пенал, унес плед, расправил помятое покрывало на диване, выключил калорифер и открыл пошире форточку, чтобы из комнаты выветрился запах ее духов. Он разобрал бумаги на письменном столе и убрал все в ящик. Затем прошелся еще раз по квартире. Так, в другую комнату она не заходила, на кухню тоже, а была только в ванной и туалете. Он зашел в ванную – так и есть. На расческе остался золотистый волосок.

После этого он поставил диск с фантазией ре-минор Моцарта. Фортепьянная музыка его не то чтобы успокаивала, а придавала ему сил. Он мог слушать ее только в одиночестве, так сильно она на него действовала. Во время этой музыки он был беззащитен, совсем открыт, но зато потом внутренне собирался и мог противостоять неприятностям довольно успешно.