В огне аргентинского танго

Сделал несколько больших глотков и откинул голову на бортик. – Захотелось пройтись.

– Пройтись это вона, – махнул рукой в сторону неугомонный конюх, – в белый лес! И до села, или вкруголя него, или вона на речку: хорошо пройтись! А то Коля бежит с утра до конюшни, говорит: «Максимыч кудась делся, калитка отперта, а следы евойные прямиком по кромке луга и в матерый!» Чегой там забыл-то?

– Да так, – не порадовал конкретикой Протасов.

– Да вот так-то! – кивнул недовольно Витяй. – Цел день тебя там носило! Как лешак тебя таскал-то, еле живой вышел! Я Малыша-то оседлал, так мы с Колей дозор устроили! Следы твои до самой кромки осмотрели, а дальше все – чащоба! Вот и ждали патрулем, в бинокль глядели, даже Верку в дозорные ставили, – и вдруг спросил с эдаким искренним сочувствием и волнением за него: – Совсем тебя, Максимыч, прикрутило, что ли? Душа намаялась?

– Ничего, Витяй, теперь отпустит, – улыбнулся грустно Глеб.

– Ну, смотри, – не сильно доверчиво отозвался Витяй, громко тягостно вздохнул и встал. – К лошадям пойду.

Глеб согрелся и изнутри и снаружи, разнежился окончательно в теплой воде и, почувствовав, что засыпает, начал выбираться из ванны. С трудом и тремя передыхами вытерся и оделся во все чистое и теплое, что сложила ему стопкой заботливая Верочка на полочке для белья.

Она же и поджидала его у дверей ванной комнаты, и подхватила под локоть, и повела в кухню.

– Вер, я вполне могу и сам передвигаться, – скорее для поддержания своего авторитета заметил Глеб.

– Да я так, чуть-чуть, – она не выпустила его руки из своего сильного захвата. – Глеб Максимыч, надо вам целебного бульончику попить.

Целебный куриный бульон он выпил, да с ломтем домашнего теплого хлеба, и теперь уж, точно еле передвигая ноги, сам дошкандыбал кое-как на второй этаж в свою спальную, рухнул на кровать и, уже засыпая, как-то умудрился натянуть на себя покрывало – укрылся, значит. И выключился.

– Папочка, – укорила его дочка, – я же просила тебя не плакать.

Она стояла возле его кровати, прижимая одной ручкой к боку сразу обеих любимых кукол, одетая в свое самое праздничное платье и в косыночке на лысенькой головке, и гладила его по руке маленькой ладошкой, от соприкосновения с которой по всему телу Глеба расходилось волнами тепло.

– Прости, детка, – повинился он, передвинулся на кровати, подхватил Алису под мышки, поднял, подвинулся к спинке, сел, усадил ее к себе на колени и погладил по головке.