В огне повенчанные

– Сошлись на меня. Гаранин с норовом. Вдруг не захочет поделиться секретом фирмы? – Только теперь командующий заметил на дверной сосновой стойке осколок зеркала, закрепленный гвоздями. – У тебя, брат, полный сервис.

– Привык бриться стоя. И каждое утро.

– Посоветуй регулярно делать это своему начальнику штаба. Вид у него прямо-таки неважнецкий. Да и руки почему-то трясутся…

Веригин привернул фитиль керосиновой лампы, и в блиндаже разлился мягкий полумрак. Были слышны вдалеке глухие разрывы.

– Кажется, к полку Гаранина рвутся? – сказал Воронов, снимая сапоги. – Мне где ложиться? – Он посмотрел на две заправленные койки у стены, обитой горбылями. Две другие стены были земляные, по ним стекала вода.

– Ложитесь на мою. Тут посуше, рядом с печкой, она еще теплая.

– А на этой кто спит?

– А он у тебя молодец. – Командующий зевнул. – Таких огурцов я не едал. А вот мне попался – артист! Веселья хоть отбавляй, а спать иногда ложусь не после ужина, а после его нового анекдота.

А ведь люблю, шалопая. И он это знает. Вот уже второй год кочуем с ним по городам и весям. – Командующий снял ремень, повесил его на шпиль, вбитый в горбыль, и, не снимая гимнастерки и брюк, залез под ватное одеяло.

Веригин перевесил портянки командующего с голенищ сапог на теплое железное колено трубы блиндажной времянки, а чуть ниже, где печка была похолодней, повесил свои.

Накрываясь грубым суконным одеялом, Веригин бросил взгляд на неподвижно вытянувшегося во весь свой огромный рост командующего.

Он лежал на спине, закрыв глаза и подложив под голову большие сильные руки. Вначале Веригин подумал, что тот уже уснул, а поэтому на цыпочках пошел в соседний отсек блиндажа и приказал связисту разговаривать по телефону потише.

– Понял вас, товарищ генерал.

Когда Веригин вернулся, нашел командующего все в той же позе.

Однако Воронов не спал. Не открывая глаз, он тихо, словно разговаривая во сне, сказал:

– Шестнадцатого августа, вечером, я был на приеме у Верховного.

Помнишь этот вечер? Ты докладывал Сталину.

Веригин пружинисто вскинулся на кровати и вытянул голову в сторону командующего.

– Это число и этот вечер я запомню на всю жизнь.

Шестнадцатое августа в память Веригина врубилось прочно и навсегда. Ровно в девятнадцать тридцать он из штаба армии по рации лично докладывал Сталину о боеготовности вверенной ему дивизии.