В огне повенчанные

Случись что со мной – сделают другие. Главное – портрет готов. Остальное сделают архитектор и мастера. Деньги лежат у меня в столе. Теперь тебе понятно, для чего я все это написал?

– Распишись на трех экземплярах, один возьми себе. Во всем должен быть порядок.

Григорий трижды расписался под своим заявлением председателю Моссовета. Расписался размашистой вязью и Правоторов.

Когда все трое вышли из кабинета и Григорий надел шинель и шапку, Правоторов. острым взглядом художника следя за каждым движением Григория, сказал:

– Молодец ты, Григорий Илларионович.

Хороший ты внук. А значит, и человек хороший. Недаром дед тобой гордился. Пиши мне. Адрес мастерской знаешь. Я здесь днюю и ночую.

На прощание обнялись. Мария Николаевна ладонью смахнула со щеки слезу и, поднявшись на цыпочки, поцеловала Григория.

– Ведь у нас сынок тоже воюет… Вот уже третий месяц ни одной весточки, – проговорил Правоторов.

– Где он? Кто он? – спросил Григорий.

– Архитектор. Тридцать лет. С начала июля – в дивизии народного ополчения Краснопресненского района.

Последнее письмо получили в августе из-под Смоленска. А сейчас поговаривают, что их дивизия… – Нервные спазмы перехватили горло старика. Фразу он закончил с трудом: – Попала под Вязьмой в окружение.

Григорий молчал. Наступила пауза.

– Да, под Вязьмой сейчас идут тяжелые бои, – заговорил Григорий. – И еще прорываются из этого котла отдельные разрозненные группы и подразделения. Я сам с боями выходил из вяземского котла.

– Когда это было? – заволновалась Мария Николаевна.

– Господи, хоть бы Алешенька наш вышел… Он такой неопытный, он не служил в армии, а пошел сам, добровольцем…

Григорий не находил слов утешения. Ему хотелось поскорее покинуть мастерскую, хозяева которой, вспомнив о сыне, были на грани горьких слез.

– Спасибо за все, дорогие Артем Константинович и Мария Николаевна. Ваше добро я буду помнить всегда. Буду писать вам.

– Дай бог тебе выйти из войны живым и здоровым, Гришенька, – с трудом сдерживая слезы, проговорила Мария Николаевна.

Григорий вытянулся по стойке «смирно» и вскинул руку к виску:

– Ваше пожелание принимаю как приказ! И постараюсь его выполнить!

Когда за Григорием закрылась входная дверь и щелкнула чугунная задвижка, Правоторов, продолжая стоять в слабоосвещенном коридоре, долгим отсутствующим взглядом смотрел на жену, которая прислушивалась к затихающим шагам Григория.

– Знаешь, Машенька, у меня какое-то недоброе предчувствие. Чует сердце – мы больше никогда не увидим его.