В плену Гора

А у новой меня… Ну, какие могут быть планы у убийцы?

Насчет людей, живущих в доме, я не беспокоилась. Старик терпеть не мог посторонних на территории, а потому прислуга была приходящей, а для охраны оборудовали отдельно стоящий домик. Который как раз и пустовал сейчас.

Очень кстати.

- Что, дядя Дима, денег на охрану перестало хватать?

Старик опять хрюкнул. Сглотнул, тараща на меня глаза. И явно не веря тому, что видит.

- Люська… - выдохнул он наконец, опять попытался подняться, но я не позволила. Шагнула, уперлась ногой, обутой в жесткий грубый ботинок на подошвах с протектором и шипами, прямо ему в животяру.

- Я сказала, сидеть. И не вздумай дергаться. А то ниже надавлю.

- Че тебе надо, сучка?

Он смотрел на меня, снизу вверх, глаза с налитыми кровью белками выглядели мерзко, пах он еще более отвратно… Я напряглась, боясь, что стошнит. Надо заканчивать.

- Да вот, посмотреть на тебя пришла.

- Посмотрела?

- Да. Ты стал еще сильнее вонять.

- Зато ты, я смотрю, в порядке.

- Не твоими молитвами.

- Уверена? Да ты, сука, радоваться должна, что я тебя в дом взял!

Я задохнулась, в глазах стало красно.

"Не сдержалась, пнула в грудь, метя в солнечное сплетение.

Он захрипел, повалился боком на пол. Я, не останавливаясь, добавила еще по почкам. На каждый удар он хрипел, а я…

А я плакала.

- Сука, тварь! Сука, сука, сукааааа!!!

Когда я остановилась, он уже не хрипел.

Отошла от него, уселась прямо на пол, привалилась к стене, закрыв лицо руками и захлебывась плачем.

Неожиданно пришло понимание, что все зря. Что я могу его убить. Могу сделать ему очень-очень больно, гораздо больнее, чем сейчас! Могу ему яйца отрезать, сжечь заживо!

Но это ничего не решит.

И мне это никак не поможет.

Потому что то, что произошло… Этого уже не изменишь. Оно уже было. И оно со мной навсегда.

Грудь запекло такой острой болью, что я даже замерла на секунду, пережидая приступ.

Мелькнула мысль, что я могу тут умереть. И стало смешно.

Стоило только представить глупость ситуации.

Убийца пришла убивать. И сама умерла. А жертва ее – выжила.

Я же Старика не прикончила. Так, попинала по ребрам. Шкура толстая, выживет.

А я?

А я – не выживу.

Я – уже мертвая.

И этого не изменить ничем. Ни попыткой в справедливость, ни его смертью, ни гипотетической возможностью засадить эту тварь за решетку…

Ничем.

Он ничего не поймет. Ни одной искры раскаяния в вылупленных глазах. Только страх за свою шкуру. Он не человек, животное.