В разводе. Бывшие любимые

Если ещё несколько месяцев назад я с вожделением смотрел на то, как ты облизываешь губы, чтобы в нужный момент вспомнить об этом жесте и сходить с ума, то сейчас мне уже все не важно, мне не важно какой будет секс, мне не важно, как будет дальше все у нас с тобой строится, потому что в нынешнем сейчас я подыхаю без тебя. Самое паршивое, что ты в принципе, можешь мне сказать найди себе любую другую. А оказывается, любая другая мне не нужна. Мне нужна именно твоя комбинация силы, слабости, беспомощности. Какой-то серьёзности, напускной ответственности.

Оказывается я просто нихрена не умею быть внимательным. Оказывается, говорить мне намного сложнее, чем делать. Оказывается, я пропускал сигналы того, что ты по факту и не пыталась отобрать у меня никакую власть и так далее. Ты сама признавала, что ты где-то не вывозила. Но я видел только внешнюю картинку того, что ты со всем справлялась, а о том, что у тебя даже ресурса нет на меня, я как-то не слышал или не хотел слышать, чтобы потом ходить и обвинять в том, что ты вот решила стать сильной, поэтому меня это не устраивает. Но нет, меня именно ты устраиваешь. Меня устраивает то, каких детей мы с тобой воспитали, да, к Денису вопросы, конечно, сейчас большие. Но это все поправимо. Я не могу так больше, Вик, я тебя умоляю. Пожалуйста, давай попробуем ещё раз. Мне абсолютно уже без разницы, как. Просто попробуем. И не потому что ты должна как-то измениться, а потому что измениться должен я. Я тебя умоляю, пожалуйста.

Я дотрагивался губами до её запястья и уже не знал, что ещё сказать.

Потому что говорить было невозможно сложно, проще было пулю в висок пустить, и голос дрожал, постоянно сбивался. А Вика смотрела на меня, плакала, я не понимал, почему она плакала. А потом, вздохнув. Прикрыла глаза.

И тихо спросила:

— В чем обманул?

Воспоминания ударили по памяти и зажмурив глаза прорычал:

— В том, что разлюбил! Нихрена… нихрена не разлюбил… Вик…

Эпилог

Вика

Мне было пять.

Я сидела на низенькой скамеечке в детском саду и выворачивала ногу, чтобы мама не могла мне надеть валенок, потому что от него под носками кожа чесалась жутко.

И гамаши постоянно собирались в гармошку на коленках.

Я знала, мама недовольна, настолько недовольна, что хмурилась, поджимала нижнюю губу, прикусывала её и, фыркая, сдувала чёлку со лба, которая выглядывала из-под пушистый лохматой шапки, как у тёти Анджелы с рынка.

Мне было пять.

Я бежала, торопилась вслед за мамой, она тянула меня за руку сквозь декабрьский снегопад.