Особенно, когда узнал о его тяжелой болезни и о том, что никто из врачей не дает никаких гарантий.
Вот он сидит передо мной, одинокий волк, без семьи, без детей, без друзей. Жизнь подходит к концу, а он весь в работе. Жил ли вообще?
Нет, я нисколько не сожалею и очень рад, что остался тогда со своими — Андреем, Ваном и Настей…
Отношение же ко мне Виталия Эдуардовича менялось буквально на глазах. Он словно пытался наверстать упущенное — после девяти отключал все гаджеты и мы просто говорили. О его жизни, о моей, о маме, о Маше.
В итоге он заявил, что я был прав, отказав ему, и попросил не повторять его ошибок."
"С того дня в расписании моего странного родственника произошли глобальные перемены: меньше времени стало отводиться бизнесу и делам, кроме самых важных, зато прибавилось медицинских процедур. Решил заняться лечением основного заболевания. Ему вдруг захотелось жить, чего раньше не наблюдалось. Заявил, что не умрет, пока не увидит нашего с Машей ребенка.
Я лишь посмеялся — мы с моей крохой еще даже не помирились, а он о детях… Однако сама идея пришлась мне по душе — настраивала на романтический лад.
Перед глазами так и стояла картина: рыжая маленькая малышка, наша дочь. Сердце сладко сжималось, едва представлял, что это может стать реальностью, а не просто мечтой.
Я обязательно должен добиться ее прощения!
И вот она появилась. Бросила мне лишь короткое «привет», и села рядом с Виталием Эдуардовичем. Я не удивился, честно говоря. Я просто смотрел на нее, любуясь, словно впервые видел.
А может, так оно и было, если считать с того момента, как осознал, что она моя единственная. Женщина, с которой я хочу прожить до конца дней, с которой хочу создать настоящую семью, ведь у меня самого ее не было, от которой хочу детей, как минимум девочку и мальчика. Или даже пару девочек. Таких же рыженьких красоточек, как моя Машка.
Сижу и наслаждаюсь разливающимся теплом в груди. Не пытаюсь завести разговор, начать оправдываться. Просто разглядываю милое личико с веснушками, которых как будто стало чуть больше с того дня, когда мы были в месте.
Вздёрнутый носик, сочные губы… Моя… она моя женщина! Никому не отдам…
Заметив повышенное внимание к себе, Маша бросила на меня осуждающий взгляд и снова отвернулась. Но ее щеки продолжали пылать, выдавая волнение.
Я даже не слушал, о чем они говорили. Чем больше смотрел, тем сильнее бухало внутри. Пульс участился от безумного желания сжать ее в руках и не выпускать пару дней.
